Целлулоидные ящерицы и бессмертие

Однажды, разговаривая с Липавским, Хармс вспоминал о беседе с Олейниковым: «<...> Д<аниил> Х<армс>: Как-то мы шли с Н<иколаем> М<акаровичем Олейниковым>, оба мрачные. И я придумал игру: кому что подарил бы, если б мог. Мы сразу развеселились. Это самое приятное — дарить.

Л<еонид> Л<ипавский>: Да, подарок — это маленькое чудо. Жалко, что праздники так однообразны. Если бы устраивать их так, чтобы в каждый день дарили что-нибудь особенное, принятое в этот день»1.

Этот на первый взгляд безобидный эпизод приподнимает краешек вуали над тематикой, которая, вероятно, имела определенную важность для чинарей. Подарки находятся в центре небольшого трактата Хармса, который мы начнем изучать далее, — «Трактат более или менее по конспекту Эмерсена» (1939)2, первая часть которого называется «О подарках». Этот текст явился откликом на один из очерков Друскина из тетради, которую мы использовали при написании этой главы, — «О голом человеке»3, написанный несколькими годами ранее.

Этот текст адресован лично Хармсу и, очевидно, написан как ответ на просьбу писателя, поскольку начинается следующими словами:

«Д<аниил> И<ванович>. Вы предложили писать о голом человеке: как он одевается, что ест, каких женщин любит. Когда Вы это предложили, я подумал: голый человек ничего не хочет»4.

«Голый человек» освобожден от желаний5, а следовательно, и от рабства времени. И как это бывает в снах6, он также освобождается и от условных связей и восстанавливает истинные связи между частями мира: «Бывают сны, в которых сам как будто не участвуешь. Но даже в таких снах ощущаешь большую связь с событиями, чем наяву. Сон отсеивает лишнее и ненужное, днем же я живу мелочами, которые когда-то имели смысл, а сейчас уже чужды мне»7.

В этом контексте голый человек — образ отстранения: одежды являются первым отношением с внешним миром, первой связью с ним и, значит, — первым рабством. Следуя примеру желаний, они вовлекают человека по стечению обстоятельств в совершенно произвольные отношения. Человек голый, без желаний, освобожден от этого произвола, он готов принять мир таким, каков он есть, он похож на вестников: «Я думаю, желание можно выключить. Желание является, когда хочешь желать. Но можно ли его выключить навсегда? И не является ли оно непроизвольно? У голого человека желание выключено. Но должно быть, здесь есть небольшая погрешность: может ли голый человек пожелать непроизвольно?

Меня интересуют вестники. Желание и то, что называли свободой воли, — вот что отличает нас от вестников. Может быть, голый человек ближе к вестникам»8.

Нагота здесь является метафорой того процесса очищения, которому должна подвергнуться система отношений между различными частями мира, чтобы открыть реальный мир. Голый человек создает автономную систему, независимую, свободную. Он подобен гармонии мира, и его нагота есть тот ноль, который включает его как часть в огромный Узел Вселенной. Хармс очень чувствителен к этой гармонии, которой наделен человек, и он даже похваляется тем, что имеет исключительный дар ее воспринимать: «Это единственное, чем я горжусь: вряд ли кто чувствует так гармоничность в человеке, как я. Может быть, на всей земле всего тысяча таких людей. Один чувствует ее в руках, другие в голосе, а я во всем. И это совсем не правильность черт. Можно быть одноглазым и гармоничным <...>»9.

Действительно, голый человек готов «регистрировать мир»10 таким, каков он есть в реальности, то есть вне всяких условностей. В этом заключена основная мысль «Трактата более или менее по конспекту Эмерсена» Хармса. Мы не ставим перед собой задачу анализировать в этих строчках влияние философа Ральфа Эмерсона11 на мировоззрение писателя, но хотим извлечь некоторые основные принципы, которые характеризуют как мысль писателя, так и его поэтику. Этот трактат можно по праву считать программным, несмотря на крайне негативную оценку, которую давал ему сам автор12.

В первой части («О подарках») Хармс говорит о подарках, которые, по его мнению, ни в коем случае не должны входить ни в какие отношения с другими вещами. Например, смешно дарить пробку от чернильницы, так как без чернильницы это ничто. Предлагать целую чернильницу ничуть не лучше, поскольку тогда весьма резонно требовать стол, на который ее можно поставить. «Совершенный подарок», напротив, представляет собой предмет без связей (во всяком случае, очевидных) с его окружением, предмет, который довольствуется самим собой и формирует систему, значимую саму по себе: «Всегда совершенными подарками будут украшения голого тела, как-то: кольца, браслеты, ожерелья и т. д. (считая, конечно, что именинник не калека), или такие подарки, как, например, палочка, к одному концу которой приделан деревянный шарик, а к другому концу деревянный кубик. Такую палочку можно держать в руке, или если ее положить, то совершенно безразлично куда. Такая палочка больше ни к чему не пригодна»13.

Так и у Друскина в сочинении «О голом человеке» нагота — символ восприимчивости субъекта к частям мира, но при условии, что они будут также освобождены от обязательных отношений, в которые обычно их стремится заточить быт. Далее в тексте, обсуждающем «правильное окружение себя предметами», писатель изображает квартуполномоченного14, который должен благоустроить свое пространство. Совершенно голый, он начинает с нуля, к которому должен быть направлен всякий художественный опыт. Было бы ошибочно начать со стула, так как это неминуемо потребовало бы наличие стола, при котором возникает необходимость в лампе, а затем — в кровати, а значит, и в покрывале и одеяле, в комоде и т. д. Такая манера окружать себя предметами ошибочна, пишет Хармс, так как «в каждом пункте этой системы может возникнуть побочная система — веточка»15. Например, на стол захочется непременно постелить скатерть, поставить вазу, которая, в свою очередь, потребует наличия цветов и т. д. Эта манера неправильна, поскольку, если удалить хотя бы один предмет, разрушится целая система (ваза для цветов без цветов смехотворна), что было бы немыслимо, если окружить себя «шарами», являющимися символом совершенства, как и круг, и «целлулоидными ящерицами»: «Уничтожение одного предмета нарушает всю систему. А если бы голый квартуполномоченный надел бы на себя кольца и браслеты и окружил бы себя шарами и целлулоидными ящерицами, то потеря одного или двадцати семи предметов не меняла бы сущность дела. Такая система окружения себя предметами правильная система»16.

Если применить это рассуждение к литературному творчеству, мы будем иметь дело с восхвалением разрушения традиционных грамматических категорий, которые также представляют собой систему последовательных подчинений, исходящих от разума и препятствующих процессам познания. Следовательно, нет ничего неожиданного, что на этой стадии развития Хармс занимается проблемой разрушительной фазы в художественном творчестве. Именно как метафору словесного творчества следует понимать слова «окружение себя предметами». В третьей части — «Правильное уничтожение предметов вокруг себя» — писатель показывает, что в неправильной системе, где все составляющие прочно связаны единством, исчезновение одного из предметов тяжело воспринимается человеком: даже самое незаинтересованное лицо страдает, «потеряв кровать и подушку, и доски пола»17, когда узнает муки жесточайшей бессонницы. В то время как если бы окружение себя предметами происходило по правильной системе, где составляющие независимы друг от друга, то разрушение «целлулоидной ящерицы» или равно как другого «совершенного подарка» было бы с легкостью воспринято субъектом, освобожденным от случайностей:

«Уничтожение же вокруг себя всегда совершенных подарков, деревянных шаров, целлулоидных ящериц и т. д. более или менее бескорыстному человеку не доставит ни малейшего сожаления. Правильно уничтожая вокруг себя предметы, мы теряем вкус ко всякому приобретению»18.

В этих строчках — прекрасное восхваление отстранения и присущей ему свободы. Мы встречаем те же мысли относительно желания в сочинении Друскина «О голом человеке». Преодоление желания — это воистину полнота «сейчас», отмена времени, бессмертие без смерти. Это то, что следует из четвертой части «Трактата более или менее по конспекту Эмерсена» — «О приближении к бессмертию», которую мы приводим полностью:

«Всякому человеку свойственно стремиться к наслаждению, которое есть всегда либо половое удовлетворение, либо насыщение, либо приобретение. Но только то, что не лежит на пути к наслаждению, ведет к бессмертию. Все системы, ведущие к бессмертию, сводятся к одному правилу: постоянно делай то, чего тебе не хочется, потому всякому человеку постоянно хочется либо есть, либо удовлетворять свои половые чувства, либо что-то приобретать, либо все более или менее зараз. Интересно, что бессмертие всегда связано со смертью и трактуется разными религиозными системами либо как вечное наслаждение, либо как вечное страдание, либо как вечное отсутствие наслаждения и страдания»19.

Так же как он констатировал бесполезность представления бесконечности с помощью прямой, Хармс отвергает идею вечной жизни, которая могла бы существовать в будущем и, следовательно, является лишь предметом желания. Этой проекции в пространстве и во времени писатель предпочитает преодоление обеих путем их сосредоточения в нулевом месте-времени, которое есть жизнь здесь и сейчас. Тогда жизнь, как целлулоидная ящерица, шары и другие «совершенные подарки», не имеет особенного смысла, то есть направления: она бессмысленная, вечная. Пятая, и последняя, часть, «О бессмертии», заключается всего в одной фразе:

«Прав тот, кому Бог подарил жизнь как совершенный подарок»20.

* * *

Все, о чем мы до сих пор говорили в этой работе, направлено на то, чтобы доказать две вещи. Первая — это метафизический характер поэтического опыта Хармса. На каждой странице его произведений, начиная с первых лет, мы обнаруживаем желание выразить вселенную во всей ее целостности. И текучесть, и круг, и нуль, и небольшая погрешность, и препятствие, а теперь еще, как мы только что увидели, — совершенные подарки являются способами достижения этого глобального миросозерцания. Речь идет о том, чтобы произвести новое разрезание мира, более соответствующее реальности. Для этого надо развивать поэтику бессмыслицы: в этом направлении, — и это то, что нам хотелось бы отметить во-вторых, — творчество Хармса вписывается в традицию авангарда.

Однако в его произведениях, особенно тридцатых годов, лишь изредка наблюдается то спокойствие, которому должны были бы способствовать описанные нами философские подходы. Итак, настало время заинтересоваться причинами, вызвавшими такое расхождение между поэтическим замыслом и его реализацией. Вот почему на следующих страницах мы постараемся исследовать, каким образом рассматриваемый поэтический замысел заходит в тупик.

Мы видели, что поэтика Хармса основывается на фазе разрушения, целью которого является приведение описанного мира в состояние нуля, то есть в состояние, освобожденное от произвольных связей, соединяющих различные части. Фаза перестройки заключается в изображении мира в континууме, в текучести, то есть в другой системе связей. Только эту другую систему Хармс так и не нашел. Похоже, что и у Введенского были те же трудности: «<...> я убедился в ложности прежних связей, но не могу сказать, какие должны быть новые. Я даже не знаю, должна ли быть одна система связей, или их много. И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени»21.

И он логично заключает: «А т. к. это противоречит разуму, то значит разум не понимает мира»22. В предыдущей главе мы видели, что текст «Мыр»23 из тетради, в которой Хармс развивал основные принципы своей «цисфинитной логики», констатирует ту же раздробленность мира. С первых же слов писатель устанавливает в нем, что мир недоступен его взгляду, что он видел лишь его отдельные части («Но весь мир был недоступен моему взгляду и я видел только части мира»24). Эти строки, которые должны быть вновь прочитаны уже в свете размышлений Друскина25, оканчиваются выводом: «а мир не я»26, выводом, к которому, в конце концов, могла бы прийти каждая из этих частей. Тезис о существовании в разделении приводит к одиночеству и тоске.

Эта новая мысль будет иметь серьезные последствия в творчестве Хармса. Его прогрессивный отказ в 1930-е годы от поэзии, тяготеющей к текучести, и переход к прозе раздробленности в этом плане весьма знаменателен27. И в авангарде с его грандиозными амбициями происходит тот же переход к литературе кризиса, породившей как экзистенциализм, так и абсурд, непосредственное происхождение которого следует искать на двух уровнях. С одной стороны, он вписывается в общий процесс европейской литературы, на чем мы, в рамках этой работы, можем остановиться лишь мельком, с другой стороны, он спровоцирован упадком авангарда, который слишком уж уподобился политической революции, окончательно установившейся и пытавшейся заткнуть рот модернизму. И столкновение этих двух сущностей, ставших несовместимыми, которое в Советском Союзе выразилось в царстве страха и террора, приводило к появлению «поэтики разрыва»28.

Примечания

1. Липавский Л. Разговоры.

2. Хармс Д. Трактат более или менее по конспекту Эмерсена // Саhiers du monde russe et soviétique. Vol. 25/3—4. 1985. P. 311—312 (публ. Ж.-Ф. Жаккара). Мы сохранили в имени философа орфографию Хармса (по этому поводу см. примеч. 178 к наст. главе). Имея возможность вновь увидеть рукопись, мы приводим ее с исправлением ошибок, вкравшихся в эту публикацию (ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 376). По поводу этого текста Друскин позднее писал: «Еще до того как он написал эту статью, он мне говорил о "совершенном подарке". Совершенный подарок должен быть бесполезен, говорил он. Пальто нужно мне, потому что защищает меня от холода. Совершенный же подарок практически мне ни для чего не нужен, именно в этом его совершенство: он целесообразен без всякой определенной цели. Эти слова Канта из "Критики способности суждения" — первая часть, 10, но Канта Даниил Иванович не читал. <...> Бескорыстный интерес, целесообразность без цели — один из моментов, определяющих прекрасное, т. е. эстетическое (Кант)» (Друскин Я. (Примечания к произведениям Д. Хармса». Сообщение о том, что Хармс не читал Канта, интересно. Можно и в самом деле предположить, что философское «воспитание» поэта осуществилось лишь через посредство Друскина и Липавского. Следовательно, нам представляется более продуктивным интересоваться образом мыслей этих последних, нежели читать Хармса в свете Канта, как это делает Б. Мюллер в своей диссертации (см.: Absurde Literatur in Russland: Entstehund und Entwicklung. München: Otto Sagner Verlag, 1978).

3. Друскин Я. О голом человеке.

4. Там же.

5. Желание является одной из центральных тем в этих текстах Друскина. Об этом можно судить по заглавию одного из небольших трактатов — «О желании», где мы читаем в связи с анализом страха скуки, как бы сжимающей философа: «При желании может быть так: вещь была раньше, но сейчас ее нет, желание ее связано с ощущением непоправимости или окончательности. Но, может, ее совсем не было, желание такой вещи ты назвал тоской по абсолюту. Если же через некоторое время я получу эту вещь, ожидание ее все равно связано с неприятным ощущением и скукой. <...> В отдельном замкнутом промежутке иногда сложно наблюдать время. Оно не длится и не проходит, оно бесконечно. Оно имеет начало и конец, также прерывается мгновениями, почти незаметными, между двумя мгновениями оно бесконечно. При этом я испытываю скуку, но ничего не ожидаю, эта скука не от ожидания. Еще я наблюдаю время, когда что-либо кончается. Я наблюдаю время в замкнутом промежутке, я наблюдаю время в соседнем мире. При этом лучше не исполнять своих желаний, но и не подавлять их совсем» (Друскин Я. О желании.). В тексте «О голом человеке» также ставится вопрос о желании-(см. отрывок в связи с примеч. 175 к наст. главе). Отзвуки этой темы мы находим у Хармса, например в тексте, написанном в то же время: «Макаров и Петерсен» (1934). Этот случай начинается такими словами: «Макаров: Тут, в этой книге, написано о наших желаниях и об исполнении их. Прочти эту книгу, и ты поймешь, как суетны наши желания: ты также поймешь, как легко исполнить желание другого и как трудно исполнить желание свое» (Хармс Д. Макаров и Петерсен // Избранное. С. 57; Полет в небеса. С. 374). В продолжение текста Петерсен исчезает, к слышится его испуганный голос, так как он становится шаром, находящимся вокруг него. Макаров берет книгу и читает следующую фразу, завершающую диалог: «<...> Постепенно человек теряет свою форму и становится шаром. И, став шаром, человек утрачивает все свои желания» (там же. С. 375, 58). О теме желания у Хармса см. еще следующую часть наст. главы.

6. Сны, вероятно, были предметом важной дискуссии чинарей (см.: Друскин Я. Сны // Архив Л. Друскиной; Липавский Л. Сны // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 68).

7. Друскин Я. О голом человеке.

8. Там же. (Это последние слова текста).

9. Липавский Л. Разговоры.

10. Мы касаемся «регистрации мира» в части «Измерение вещей» 2-й главы.

11. Р. Эмерсон также написал очерк «Дары», который рассматривает эту тему и в котором, хотя и в другой манере, философ тоже подчеркивает несоответствие полезного подарка: «Всегда можно дарить цветы и фрукты. Цветы, поскольку они являются гордым утверждением того отблеска красоты, который превосходит все выгоды мира» (Emerson R. Des dons // Essais choisis. Paris: Alcan, 1912. P. 151—152). Произведения Эмерсона были известны в России в следующих публикациях: О доверии к себе. М., 1900; Стойкость характера. СПб., 1900; Высшая душа. М., 1902; Великие люди. СПб., 1904; Избранники человечества. М., 1912; Сочинения. СПб., 1902—1903. Т. 1—2. Подчеркнем, что Туфанов также обращался к взглядам Эмерсона, чтобы охарактеризовать второй период развития искусства, который стал периодом победы над утилитаризмом, что в конечном итоге находится в центре «Трактата более или менее по конспекту Эмерсена» Хармса: «Второй период можно резюмировать всего короче словами Эмерсона: то, что природа создала для пользы, становится украшением» (Туфанов А. О жизни и поэзии // Жизнь для всех. 1918. № 2—3. С. 186).

12. В конце статьи Хармс прибавил красным карандашом следующие лаконичные слова: «Чёл. Статья глупая. Хармс». Вероятно, около 1940 г. писатель перечитал полностью свои тексты, внеся в них исправления и комментарии. Но, однако, он не осмелился что-нибудь выбросить. По этому поводу Друскин вспоминал об отличии между Хармсом и Введенским: первый хранил абсолютно все, включая даже то, что ему не нравилось (даже списки покупок), в то время как второй был скорее склонен хранить лишь то, что считал законченным и удовлетворительным. Он прибавляет: «Мне кажется, что у Даниила Ивановича было, может, неосознанное ощущение ответственности за каждое совершенное дело и за каждое слово, записанное или сказанное, хотя бы мысленно: «За каждое праздное слово дадите ответ на Суде» (Друскин Я. Д. Хармс и А. Введенский: Заметки о творческом методе и датировании произведений поэтов (1979) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 19). См. также примеч. 221 и 257 к наст. главе.

13. Хармс Д. Трактат более или менее по конспекту Эмерсена. С. 311.

14. Фраза такова: «Предположим, что какой-нибудь совершенно голый квартуполномоченный решил обстраиваться и окружать себя предметами» (там же).

15. Во время первого прочтения этой рукописи мне не удалось разобрать прилагательное «побочная»: «Тут в каждом пункте этой системы может возникнуть побочная система-веточка: на круглый столик захочется положить салфетку, на салфетку поставить вазу, в вазу сунуть цветок» (там же). Существует другой текст Хармса на ту же тему: «Вот я сижу на стуле. А стул стоит на полу. А пол приделан к дому. А дом стоит на земле <...>» (Хармс Д. «Вот я сижу на стуле...» (Б. д.) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 315). Немного дальше в наст. главе мы приведем этот текст полностью.

16. Хармс Д. Трактат более или менее по конспекту Эмерсена. С. 311—312.

17. Поскольку мы опубликовали эту часть с двумя пропусками, мы позволим себе процитировать его начало, отмечая курсивом то, что было пропущено: «Один, как обычно, невысокого полета французский писатель, а именно Альфонс Доде, высказал интересную мысль, что предмет к нам не привязывается, а мы к предметам привязываемся. Даже самый бескорыстный человек, потеряв часы, пальто и буфет, будет сожалеть о потере. Но даже если отбросить привязанность к предметам, то всякий человек, потеряв кровать и подушку, и доски пола, и даже более или менее удобные камни и ознакомившись с невероятной бессонницей, начнет жалеть о потере предметов и связанного с ними удобства» (там же. С. 312). Эта тема потери — основная в прозе Хармса: очень часто персонажи теряют то предметы, принадлежащие им, то части их тел (что приводит к их рассеиванию), то, что еще хуже, свою личность. Так происходит, например, в случае с Кузнецовым в тексте без названия 1935 которому на голову падают кирпичи, и с каждым новым ударом он теряет кусочек памяти и, следовательно, — кусочек фразы, которую он произносит, и последние вразумительные слова которой (впоследствии он теряет дар речи) таковы: «Ну кто же я?» (Хармс Д. «Жил был человек...» // Русская мысль. 1985. № 3550. 3 января. Литературное приложение. № 1; публ. Ж.-Ф. Жаккара под псевдонимом «И. Петровичев»). Мы вернемся к этому тексту в 4-й главе. Нам кажется, что мы не ошибемся, предложив прочесть с этой точки зрения «Потери», в которых мир кажется ускользающим сквозь пальцы бедняги Андрея Андреевича: «Андрей Андреевич Мясов купил на рынке фитиль и понес его домой.

По дороге Андрей Андреевич потерял фитиль и зашел в магазин купить полтораста грамм полтавской колбасы. Потом Андрей Андреевич зашел в молокосоюз и купил бутылку кефира, потом выпил в ларьке маленькую кружечку хлебного кваса и встал в очередь за газетой. Очередь была довольно длинная, и Андрей Андреевич простоял в очереди не менее двадцати минут, но когда он подходил к газетчику, то газеты перед самым его носом кончились.

Андрей Андреевич потоптался на месте и пошел домой, но по дороге потерял кефир и завернул в булочную, купил французскую булку, но потерял полтавскую колбасу.

Тогда пошел прямо домой, но по дороге упал, потерял французскую булку и сломал свое пенсне.

Домой Андрей Андреевич пришел очень злой и сразу лег спать, но долго не мог заснуть, а когда заснул, то увидел сон: будто потерял зубную щетку и чистит зубы каким-то подсвечником» (Хармс Д. Потери / Избранное. С. 56; Полет в небеса. С. 373). См. также текст «Скасска», упомянутый в примеч. 218 к наст. главе. Тема потери связана с темой бессилия как творческого, так и полового:

«Лев Маркович (подскакивая к даме). — Разрешите!

Дама (отстраняясь ладонями). — Отстаньте!

Лев Маркович (наскакивая). — Разрешите!

Дама (пихаясь ногами). — Уйдите!

Лев Маркович (хватаясь руками). — Дайте разок!

Дама (пихаясь ногами). — Прочь! Прочь!

Лев Маркович. — Один только пистон!

Дама (мычит, дескать, «нет»).

Лев Маркович. — Пистон! Один пистон!

Дама (закатывает глаза).

Лев Маркович (суетится, лезет рукой за своим инструментом и вдруг оказывается, не может его найти).

Лев Маркович — Обождите! (Шарит у себя руками). Что за чччорт!

Дама (с удивлением смотрит на Льва Марковича).

Лев Маркович. — Вот ведь история!

Дама. — Что случилось?

Лев Маркович. — Хм... (смотрит растерянно во все стороны).

Занавес

1934».

(Хармс Д. Обезоруженный, или Неудавшаяся любовь. Трагический водевиль в одном действии // Amour et sexualité dans la littérature russe du XXe siècle: (Actes du colloque de l'Université de Lausanne). Bern: Peter Lang, 1991. P. 239—240; публ. Ж.-Ф. Жаккара). Этот текст входит в один из предполагаемых сборников писателя; см. по этому поводу конец примеч. 43 к наст. главе. Мы вернемся к теме творческого бессилия немного дальше.

18. Хармс Д. Трактат более или менее по конспекту Эмерсена. С. 312. Речь идет о конце третьей части.

19. Там же. Мы встречаем точно те же идеи в первой части текста, упомянутого выше (см. примеч. 156 к наст. главе):

«1. Цель всякой человеческой жизни одна: бессмертие.

2. Один стремится к бессмертию продолжением своего рода, другой делает большие земные дела, чтобы обессмертить свое имя, и только третий ведет праведную и святую жизнь, чтобы достигнуть бессмертия как жизнь вечную.

3. У человека есть только два интереса: земной — пища, питье, тепло, женщина и отдых, и небесный — бессмертие» (Хармс Д. «Цель всякой человеческой жизни одна...»).

20. Хармс Д. Трактат более или менее по конспекту Эмерсена. С. 312. Речь идет о конце текста.

21. Липавский Л. Разговоры.

22. Там же.

23. Хармс Д. Мыр. Этот текст приведен полностью в конце предыдущей главы.

24. Там же.

25. Возьмем, к примеру, следующие слова:

Я говорил: части гром.
Части говорили: пук времени.
Я говорил: Я тоже часть трех поворотов.
Части отвечали: Мы же маленькие точки (там же).

Слова «пук времени», «поворот» и «точки» могут стать действительно понятными только после ознакомления с текстами Друскина на эти различные темы. По поводу «поворота» см. примеч. 106 к наст. главе.

26. Там же. Вспомним, что в последних строчках текста писатель обнаруживает, что мира больше нет («А теперь его нет») и что есть только он («Есть только я»). После чего он говорит, что понял, что есть мир (ср.: «Каждая форма есть мир» Малевича), но это не приносит ему желаемого спокойствия, и текст заканчивается криком тоски, тоски человека, исключенного из мира:

«А потом я понял, что я и есть мир.
Но мир это не я.
Хотя, в то же время, я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
И больше я ничего не думал» (там же).

27. См.: Жаккар Ж.-Ф. «Да, я поэт забытый небом...».

28. См.: Жаккар Ж.-Ф. Poetika rascejpa: Apsurd i strah u djelu Daniila Harmsa // Filozofska istraživanja. 23. 1987. P. 1189—1198; по-франц.: Une poétique de la rupture: Absurde et peur dans l'oeuvre Daniil Harms // Synthesis philosophica. 6. 1988. P. 577—586.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
 
Яндекс.Метрика О проекте Об авторах Контакты Правовая информация Ресурсы
© 2017 Даниил Хармс.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.