Чинари1

Мы уже говорили в первой главе, что термин «чинари» был введен в употребление в середине 1920-х годов Хармсом и Введенским (который его изобрел) для того, чтобы отграничиться от «Левого фланга» Туфанова2. Именно так они подписали два стихотворения, единственных опубликованных при жизни в сборнике Союза поэтов3. В конце 1926 года в прошении театрального коллектива «Радикса»4, обратившегося к Малевичу с целью получить репетиционный зал в помещениях ГИНХУКа, только два этих поэта фигурируют как «поэты-чинари»5. Однако было бы ошибочно полагать, что речь шла лишь о шуточном названии, употреблявшемся исключительно в узком кругу, между Хармсом и Введенским, как считает критик Анатолий Александров, который, к сожалению, систематически искажает смысл и сферу употребления этого термина. Еще десять лет назад он писал: «Словцо "чинарь" отсылало к разговорной речи и означало, по-видимому, вольного и озорного юнца (жаргонный эквивалент enfant terrible)»6.

Позднее в «Чудодее» (название его предисловия к первому советскому изданию произведений Хармса «Полет в небеса»7) он повторит свою выдумку, смысл которой заключался в том, чтобы в течение многих лет делать из писателя шута: «Хармс и Введенский в раннюю пору своего творчества предпочитали называть себя не "заумниками", а "чинарями". Были они чем-то вроде скоморохов нового времени»8.

Разумеется, читая уже первые страницы «Полета в небеса», читатель сразу же поймет, каким ужасным непониманием было бы воспринимать его произведения молодых лет как шутовство. И что еще более серьезно, даже факты приведены с искажением. Так, Александров пишет немного далее: «Задорные "чинари" были притягательными людьми. В "чинарях" оказался и Николай Заболоцкий. Молодой поэт оканчивал педагогический институт, думал о профессиональной литературной деятельности и среди поэтической молодежи Ленинграда не мог найти человека интереснее Хармса. Стал "чинарем" и Игорь Бахтерев, студент Института истории искусств, поэт и драматург <...>. У "чинарей" появились союзники и друзья в мастерских художников, в театрах, в издательствах (в частности, Николай Олейников — редактор детского отдела ГИЗа). В конце 1927 года "чинари" заявили о новой творческой группе под названием Объединение реального искусства»9.

Грубая ошибка, содержащаяся в этих строчках, заключается в том, что они представляют чинарей как зародыш ОБЭРИУ. Между тем это абсолютно неверно. И хотя Заболоцкий действительно иногда принимал участие в собраниях, но ни он, ни тем более Бахтерев не могут считаться чинарями. Также и Олейников не входил в ОБЭРИУ. Разумеется, эти две группы пересекались10, но смешивать их было бы в данном случае ошибочно, что могло бы привести к серьезным последствиям при анализе произведений Хармса. Вот почему нам кажется важным установить несколько фактов, которые противоречат идее о том, что чинари будто бы являлись предтечей «Объединения реального искусства».

Для этого мы должны обратиться к записям одного из членов группы, философа Якова Друскина11, чья основная роль в творческом пути Хармса по совершенно непонятным причинам умалчивается в предисловии Александрова12. Однако воспоминания Я. Друскина о чинарях были опубликованы в 1985 году в «Wiener Slawistischer Almanach»13. К несчастью, эта публикация осталась незамеченной, безусловно по той причине, что она представляла собой голые факты, без всяких комментариев, которые позволили бы обратить внимание читателя на представленный материал.

Друскин относит зарождение чинарей к 1917—1918 годам, к гимназии Лентовской, где он сам учился, испытывая сильное влияние преподавателя русского языка и литературы Леонида Георга14, и где объединилось три поэта: Владимир Алексеев15, Введенский и Липавский, который вскоре покинет поэзию, чтобы заняться философией16. Разумеется, интерес группы был обращен к футуристам, и следующая запись Друскина воскрешает в памяти дружеско-враждебные отношения, существовавшие между молодым и старым поколениями: «Весной 1917 г., а может, и в 1918-м, Алексеев, Введенский и Липавский написали шарж на футуристов, назвав его "Бык буды" <...>. Шарж был, кажется, дружеским, во всяком случае уже чувствуется в нем интерес к футуристам — Хлебникову, Бурлюку, Крученых и др. С 1919 г. интерес к футуристам возрастает, в 1920 г. увлечение кубофутуристами проявляется отчасти и в некоторых стихах Введенского и Липавского»17.

Эти строчки показывают, что интересующие нас писатели вышли из бурных 1910-х годов. Действительно, даже в самом созвучии названия /б/, /ы/, /к/ и т. д. слышится Крученых с его опытами смысловой какофонии; в «буды» мы обнаруживаем первые буквы слова «будетляне», что означает «футуристы» на языке Хлебникова, и т. д.

Связь с Алексеевым вскоре прервется, но в 1922 году произойдет сближение с Друскиным и Липавским, студентами философского факультета, где они имели возможность посещать лекции Николая Лосского18, оставившие ощутимый след в их сочинениях. В том же году Введенский оканчивает школу (провалив при этом экзамен по литературе!), и с этого времени встречи становятся почти ежедневными19. Хармс приходит в группу в 1925 году: «Кажется, весной или летом 1925 года Введенский однажды сказал мне: "Молодые поэты приглашают меня прослушать их. Пойдем вместе". Чтение стихов происходило, кажется, на Васильевском Острове на квартире поэта Вигилянского20. Из всех поэтов Введенский выделил Д.И. Хармса, друга Е. Вигилянского. Домой мы возвращались уже втроем, с Хармсом»21.

Немного позднее, в том же году, поэт Олейников присоединяется к этому коллективу, ядро которого нам теперь известно, прошедшему сквозь бури двадцатых и тридцатых годов. К нему следует отнести и жену Липавского, Тамару Мейер-Липавскую, (бывшую жену Введенского)22. Что касается Заболоцкого, то он участвовал в этих собраниях лишь время от времени, скорее всего по личным мотивам (с 1930 года Введенский и он больше не разговаривали друг с другом23), а не из-за художественных разногласий; маленький сборник 1929 года «Столбцы»24 явился единственным примером их поэтического союза: «Уже осенью 1926 г. у нас (Введенского, Липавского и меня, а позже также и у Хармса и Олейникова) возникли серьезные теоретические расхождения с Николаем Алексеевичем. <...> Липавский как-то сказал о нем: он велик, когда смотрит на мир, как человек, впервые чуть приоткрывший свои глаза. Когда же он делает вид, что открыл глаза, а это стало сразу же после "Столбцов", — он жалок. Помимо того, неумны и неприятны в его творчестве до 1933 г. постоянные поучения. А потом наступил традиционный трафарет, что нам было абсолютно чуждо»25.

Эти довольно жесткие слова свидетельствуют о том, что необходимо с достаточной осторожностью подходить к «поэтике обэриу». И если можно, вне всякого сомнения, сказать, что если много общего в творчестве Хармса и Введенского или Бахтерева26, то, напротив, гораздо сложнее приобщить к этому явлению Заболоцкого27 или Вагинова28. ОБЭРИУ — локальное во времени и разнородное объединение, созданное на почве представления, происходившего 24 января 1928 года, и, следовательно, «экзотерическое», как о нем сказал Друскин, в противоположность «эзотерическому» характеру чинарей29. И можно с уверенностью говорить, что грубые нападки, мишенью для которых стало объединение спустя два года, явились лишь частью причин, послуживших его концу, поскольку другие причины были, без сомнения, художественного плана. Чинарей, которые собирались задолго до образования ОБЭРИУ и которые будут продолжать встречаться еще долгое время после этого, связывало гораздо более сплоченное единство мысли, что мы и попытаемся доказать в этом исследовании.

На этой стадии необходимо внести небольшие уточнения, касающиеся употребления слова «чинари». Трудно сказать, в какой степени члены этого «неофициального литературно-философского содружества», как его называет Друскин30, осознавали себя чинарями: «Поскольку наше содружество было неофициальным, то чинарями мы называли себя редко, да и только 2—3 года (1925—1927 гг.), когда так подписывали свои произведения Введенский и Хармс»31.

Таким образом, это название следует воспринимать как условное32. Но не в этом главное: даже если мотивы употребления этого термина затерялись в тридцатые годы, нас интересует скорее сам факт существования этой группы, которой удалось во время самого страшного десятилетия сталинского террора регулярно встречаться и выработать общую философскую систему, находящуюся абсолютно вне господствующих течений.

Собрания происходили примерно раз в неделю, в основном у Липавского или Друскина, так как Введенский был, по словам его первой жены, «безбытным», и потому его комната была практически пуста33, Хармс же, напротив, был очень «бытным», и его комната, слишком благоустроенная, не могла не влиять на ход дискуссий, которые должны были быть свободными от всяких предварительных условностей34. Участники этих встреч читали там свои произведения, которые затем обсуждались: «Разговоры велись преимущественно на литературные и философские темы. Все, что мы писали, мы читали и обсуждали совместно. Иногда спорили, чаще дополняли друг друга. Бывало и так, что термин или произведение одного из нас являлось импульсом, вызывавшим ответную реакцию. И на следующем собрании уже другой читает свое произведение, в котором обнаруживается и удивительная близость наших интересов и в то же время различия в подходе к одной и той же теме»35.

Нам кажется чрезвычайно важным отметить, что многие произведения, написанные чинарями, были прочитаны во время этих встреч, которые являлись в условиях тридцатых годов единственной трибуной этих писателей и единственной возможностью представить свои сочинения читателям36. Дискуссии, которые здесь происходили, конечно же были для них очень важны. Можно не колеблясь утверждать, что многие тексты были рождены вследствие этих обсуждений и что в них существует общая мысль, хотя способы ее выражения различны в зависимости оттого, кто выступает глашатаем этой мысли. С этой точки зрения весьма значительна следующая ремарка Друскина: «Бывали у нас расхождения и часто довольно серьезные, но на непродолжительное время и одновременно такая близость, что бывало, один из нас начнет: "Как ты сказал...", а другой перебьет его: "Это сказал не я, а ты"»37.

В дальнейшем мы увидим, каким образом произведения Хармса входят в обширную систему перекличек, которую представляли произведения этих авторов, но мы можем сразу же отметить, что философские тексты, оставленные нам писателем, явились следствием этих еженедельных встреч. Иногда их даже трудно понять, не обратившись к трудам других участников встреч и, главным образом, к сочинениям Друскина, с которым Хармс будет исключительно близок, особенно во вторую половину тридцатых годов38, когда группа уменьшится из-за ареста Олейникова в 1937 году39 и из-за отъезда Введенского в Харьков40.

О том, что происходило на этих собраниях, можно судить по двум источникам, опубликование которых явилось бы важным этапом в изучении этих авторов. Речь идет прежде всего о записанных Липавским разговорах, происходивших в 1933—1934 годах41. Эти записи не только свидетельствуют об интенсивности обсуждений, разворачивавшихся после чтения текстов участниками, но, кроме того, указывают и на их интерес к важнейшим вопросам философии и литературы в целом. И это не все; на этих дискуссиях происходили настоящие словесные состязания: «Тут началась особая словесная игра, состоящая в преобразовании, подмене и перекидывании словами по неуловимому стилистическому признаку. Передать ее невозможно, но очень часто большая часть разговоров сводилась в этом кругу людей к такой игре; победителем чаще всего оставался Н<иколай> М<акарович Олейников>. На этот раз началось с требухи и кончилось головизной.

Л<еонид> Л<ипавский>: Представьте себе толстый и честно написанный роман, в котором в самом конце автор вдруг решил блеснуть: "Гость в ответ покачал головизной"»42.

Этот небольшой отрывок показывает, что собрания чинарей были не только местом дискуссий, но и пространством, где рождались сочинения. Маленький разговор, приведенный ниже, между Липавским, его женой и Хармсом, вполне мог бы быть миниатюрой последнего. Гротескная тема рождения, к которой он в нем обращается, становится также предметом и двух других текстов поэта43: «<...> Л<еонид> Л<ипавский>: Удивительно, что крокодилы рождаются из яиц.

Д<аниил> Х<армс>: Я сам родился из икры. Тут даже чуть не вышло печальное недоразумение. Зашел поздравить дядя, это было как раз после нереста, и мама лежала еще больная. Вот он и видит: люлька, полная икры. А дядя любил поесть. Он намазал меня на бутерброд и уже налил рюмку водки. К счастью, вовремя успели остановить его; потом меня долго собирали.

Т<амара> А<лександровна>: Как же вы чувствовали себя в этом виде?

Д<аниил> Х<армс>: Признаться, не могу припомнить: ведь я был в бессознательном состоянии. Знаю только, что родители долго избегали меня ставить в угол, т. к. я прилипал к стене.

Т<амара> А<лександровна>: И долго вы пробыли в бессознательном состоянии?

Д<аниил> Х<армс>: До окончания гимназии»44.

Личный дневник Друскина представляет собой другой важный источник информации, поскольку он охватывает его полувековые размышления45. В нем можно найти не только наброски его философских произведений, но также и отражение психологического состояния автора и его близких. Однако в нем почти ничего не говорится о внешнем мире, что указывает на стремление философа выработать чистую мысль, находящуюся вне всяких материальных условностей. Хармс к тому же говорил о нем, что он был единственным из них, «который при всех условиях жил бы так же, как живет сейчас»46. Мы еще вернемся к этому дневнику на следующих страницах, поскольку он предложит нам ключи к пониманию некоторых понятий, входящих в состав словаря чинарей.

В конце своей статьи об истории группы Друскин указывает вопросы, на которые пытались ответить в своих произведениях чинари. Из этих строчек следует, что все они проявляли интерес к непонятному, к бессмыслице, разрушению границ, условным связям и т. д. Кроме того, этот интерес, далеко не являвшийся провокационным, напротив, представлял собой философский опыт, направленный на божественное. Вот несколько знаменательных отрывков из последних страниц: «Произведения Введенского и Хармса объединяет "звезда бессмыслицы"47. Я различаю семантическую бессмыслицу, состоящую в нарушении правил обыденной, так называемой "нормальной" речи, т. е. алогичность речи, и ситуационную бессмыслицу — алогичность человеческих отношений и ситуаций. У Введенского преобладает семантическая бессмыслица, у Хармса — ситуационная — "борьба со смыслами", как он говорит в стихотворении "Молитва" (1931 г.)48. <...> "Звезда бессмыслицы" — это не просто литературный прием, это и гносеология.

Поэтому бессмыслица Введенского имеет отношение и к онтологии. "Я произвел критику разума более радикальную, чем Кант" ("Разговоры" Л. Липавского49). Тем самым он разрушает субстанциальную онтологию.

Также и Липавский — например, его мир жидких существ, не имеющих определенных границ, мир температурный, его интерес к качествам50.

У Хармса — разрушение субстанциальной этики. При этом иногда разрушается и граница между этикой и онтологией. Das Bestehende (Киркегаард)* — вот что разрушает Хармс.

Также и в моей философии — первоначальная субстанциализация и гипостазирование. Может, это наиболее общие вопросы, которые нас объединяли. Однако это разрушение не было только отрицательным; одновременно мы пытались построить новую несубстанциальную экзистенциальную онтологию. Каждый из нас решал эту задачу в меру своих возможностей»51.

Итак, снова появляется идея, являющаяся центральной в предыдущей главе, исходя из которой одним из необходимых этапов приближения к истинному восприятию реальности является разрушение, которое следует понимать как разрушение условной нормы — процесс, обеспечивающий возврат к нулевой точке, уже много раз упоминавшейся нами. Интересно также отметить, что чинари намеревались выпустить журнал и что Хармс в дневниках отмечал свое желание привлечь к участию в этом журнале Татьяну Глебову52 из школы Филонова, которая выставлялась в Доме печати во время «Трех левых часов» обэриутов, и ее мужа Владимира Стерлигова53, ученика Малевича. Разумеется, этот проект не был реализован, но само его существование свидетельствует, с одной стороны, о близости к великим мастерам авангарда в живописи и, с другой стороны, о постоянном стремлении Хармса войти в более широкий культурный пласт.

На следующих страницах мы обратимся к отдельным текстам двух философов — Друскина и Липавского, которые, на наш взгляд, являются непосредственными источниками некоторых теоретических работ Хармса. Естественно, что этот анализ будет неполным, поскольку очерки этих авторов остаются большей частью неизданными и по сей день, но нам кажется, что эти первые вехи должны открыть дорогу очень полезному и абсолютно необходимому научному исследованию.

Примечания

*. Правильно: Кьеркегор. — Прим. ред.

1. Основная группа чинарей состояла из пяти членов: Якова Семеновича Друскина (1902—1980), Леонида Савельевича Липавского (1904—1941), Николая Макаровича Олейникова (1896—1942), Александра Ивановича Введенского (1904—1941) и Даниила Ивановича Хармса (1905—1942). Уже сами даты их жизни указывают на то, что только первому чудом удалось избежать террора и войны, что, в свою очередь, позволило ему спасти большую часть архивов Хармса и Введенского. Действительно, Липавский погиб на фронте, Олейников — в лагере, Введенский — по дороге в эвакуацию, которая была на самом деле превентивным арестом, и Хармс — в тюремной больнице для душевнобольных в условиях, о которых у нас еще будет возможность рассказать. Что касается публикаций, то по нынешний день трем поэтам повезло гораздо больше, чем философам, и их произведения, хотя бы частично, опубликованы. Относительно Введенского мы отсылаем к двум томам Полн. собр. соч., изданным Мейлахом. Из литературы об Олейникове отметим два небольших сборника: Стихотворения. Бремен: K-Presse, 1975 (публ. и предисл. Л. Флейшмана); Иронические стихи. Нью-Йорк: Серебряный век, 1982 (предисл. Л. Лосева). В СССР он был впервые опубликован в 1964 г.: День поэзии. Л., 1964. С. 155—159 (публ. И. Бахтерева и А. Разумовского); см. также: Дымшиц А. Юмористические стихи Николая Олейникова // Вопросы литературы. 1969. № 3. С. 234—239. Они составляют часть тех, что в настоящее время регулярно публикуются (см., например, 7 стихотворений и поэму: Юность. 1988. № 1. С. 58—60; Жареный карась // Огонек. 1988. № 8. С. 32). Библиографические данные по Друскину и Липавскому являются предметом отдельных примечаний (примеч. 54 и 196, 198 к наст. главе). К этой основной группе следует прибавить и жену Липавского (бывшую жену Введенского) Тамару Александровну Мейер-Липавскую (1903—1982), которая участвовала в собраниях и явилась автором воспоминаний об этом периоде: Липавская Т. Встречи с Николаем Алексеевичем Заболоцким // Воспоминания о Заболоцком. М.: Советский писатель, 1977. С. 46—54. (переизд.: 1984. С. 47—56). Кроме того, она создала огромную картотеку языка Введенского (17 989 карточек): Словарь языка А.И. Введенского (1970-е годы) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 415. Ей же адресованы некоторые весьма забавные письма Хармса, свидетельствующие об их крепкой дружбе и большом участии друг в друге: два письма (от 17 июля 1931 г. и от 1 августа 1932 г.) // Вопросы литературы. 1973. № 11. С. 302—304 (публ. А. Александрова, с купюрами); письмо от 28 июня 1932 г. // Вперед (Пушкин). 1980. 22 марта (переизд.: Даугава. 1986. № 10. С. 113—115; публ. В. Сажина); все три воспроизведены вместе с письмом из ссылки от 2 сентября 1932 г.: Полет в небеса. С. 463—473 (без купюр). Найдены еще три неизданных письма 1930 г.: ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 391. Отметим еще и весьма случайное участие Заболоцкого (Филиппов Г. Библиография литературы о Н.А. Заболоцком // Советская поэзия двадцатых годов. Л.: Лен. гос. педагогический институт. 1971. С. 181—202), как и участие Дмитрия Дмитриевича Михайлова, который не раз упоминается в «Разговорах», записанных Липавским, как участник религиозной группы Д. Мейера «Воскресение» (о нем см.: Память. Вып. 4. М.; Париж, 1979—1981. С. 113). О чинарях как о группе статьи встречаются редко. Есть, конечно, воспоминания самого Друскина, к которым мы будем обращаться в течение всей первой части, исправляя в них некоторые неточности по другому варианту: Друскин #. Чинари // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 15. 1985. S. 381—403. Другой вариант, несколько отличающийся от указанного выше, см.: Аврора. 1988. № 6. С. 103—115 (публ. Л. Друскиной). Иногда М. Мейлах говорит о них, однако не называя чинарями: Мейлах М. Предисловие // Введенский А. Полн. собр. соч. С. XIV (см. также: Орлов Г. Предисловие // Друскин Я. Вблизи вестников. Вашингтон: Frager & Со, 1988. С. 5—13; см. еще рецензию на эту книгу: Головской В. Вне мирской суеты // Новое русское слово. 1988. 3 декабря); Сажин В. Чинари — литературное объединение 1920-х — 1930-х годов // Тыняновский сб. Че

2. См. часть, посвященную «Левому флангу» в главе 1. Друскин так объясняет принятие и значение этого термина: «Слово "Чинарь" придумано Введенским. Произведено оно, я думаю, от слова "Чин"; имеется в виду, конечно, не официальный чин, а духовный ранг» (Друскин Я. Чинари. С. 394; «продумано» исправлено на «придумано», как написано в оригинале). А. Стоун-Нахимовская же считает, что этот термин употребляли только Хармс и Введенский, которые «построили для своего собственного употребления название "чинарь" от славянского корня, означающего создавать»: Stone Nakhimovsky A. Laughter in the Void // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 5. 1982. S. 10. Эти два объяснения, без сомнения, гораздо более близки к действительности, нежели объяснение А. Александрова, которое мы приводим дальше в тексте.

3. Хармс Д. [Случай на железной дороге] // Собр. стихотворений. Л.: ЛоВСП, 1926. С. 71—72; Стих Петра Яшкина // Костер. Л.: СП, 1927. С. 101—102. Два стихотворения воспроизведены: Хармс Д. Собр. произв. Т. 1. С. 3—4, 29 (второе — под названием «Стих Петра Яшкина-Коммуниста»), а также: Полет в небеса. С. 51—52, 57; второе — Избранное. Введенский подписывался «Чинарь авторитет бессмыслицы», а Хармс — «Чинарь-взиральник». О Хармсе в Союзе поэтов см.: Жаккар Ж.-Ф., Устинов А. Заумник Даниил Хармс: Начало пути.

4. Мы еще вернемся к «Радиксу» здесь, немного далее, так же как и в следующей главе (см. также часть «ГИНХУК» главы 2).

5. ЦГАЛИ (СПб.). Ф. 244. Оп. 1. Ед. хр. 68.

6. Александров А. Материалы Даниила Хармса в Рукописном отделе Пушкинского дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1978. Л.: Наука, 1980. С. 72.

7. Александров А. Чудодей // Хармс Д. Полет в небеса. С. 7—48. К несчастью, это не единственный пассаж такого рода в предисловии А. Александрова. По поводу этого издания см.: Жаккар Ж.-Ф. Полет без полета // Русская мысль. 1989. № 3781. 23 июня (Литературное приложение № 8. С. XI); Мейлах М., Кобринский А. Неудачный спектакль // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 81—85; они же. Даниил Хармс: К проблеме обэриутского текста // Вопросы литературы. 1990. № 6. С. 251—258.

8. Александров А. Чудодей. С. 21.

9. Там же. С. 23. Немного дальше Александров говорит еще, что употребление термина «реальное» в названии ОБЭРИУ, так же как и в манифесте, опубликованном этим объединением в 1928 г., доказывает, что «чинари» «изменились, повзрослели <...>» и что они осознали необходимость участвовать в «перестройке (!) быта», развернувшейся в стране (там же. С. 24). В 1988-м это звучало исключительно современно!

10. Действительно, в списке участников театрального коллектива «Радикс» мы находим не только будущих обэриутов (кроме двух поэтов, И. Бахтерева, режиссера Г. Кох-Боот, то есть Г. Кацмана, и С. Цимбала), но еще представителей других «левых сил» (например, ученика Малевича В. Стерлигова, отсутствовавшего из-за того, что был в армии) и, что в особенности для нас интересно, Я. Друскина как ответственного по музыкальной части (см.: Материалы о деятельности Правления института (1926) // ЦГАЛИ (СПб.). Ф. 244. Ед. хр. 68). Музыка занимает очень важное место в жизни Друскина, так же как и в жизни Хармса. В своем дневнике философ даже заявляет, что именно благодаря ей он прикоснулся к религии, находящейся в центре его размышлений, о чем свидетельствует следующая запись августа 1978 г.: «Только в середине 20-х гг. через музыку — "Страсти" Баха я помимо своей воли был полностью увлечен Благой вестью и принял ее полностью своим "сокровенным сердца человеком"» (Друскин. <Дневник>). О Друскине и музыке см. также примеч. 54 к этой главе.

11. Дальнейшее докажет, что Друскин, более чем все другие, существеннейшим образом повлияет на Хармса, поскольку некоторые понятия будут переходить из текстов одного в тексты другого. К тому же философ написал: «В начале нашего знакомства Хармс был наиболее близок с Введенским. С августа же 1936 г. вплоть до своего вынужденного исчезновения в августе 1941 г. — со мной» (Друскин Я. Чинари. С. 398). Напомним, что Введенский переехал в это время в Харьков и лишь изредка приезжал в Ленинград.

12. Надо уточнить, что А. Александров начал работать с архивами Хармса более двадцати лет назад, у Друскина. Следовательно, он прекрасно знал о первостепенной роли философа и группы чинарей в творческом пути Хармса. Александров также знает, что именно Друскин спас большую часть архивов Хармса сразу же после ареста последнего, и, однако, он пишет: «После ареста писателя архив его долгое время лежал, оставленный в полуразрушенной комнате. По чудесной случайности он не попал в огненный зев буржуйки <...> С осени 1944 г. хранителем уцелевшего архива (потери все же были) стал один из друзей Хармса — Я.С. Друскин» (Александров А. Примечания // Хармс Д. Полет в небеса. С. 506). Трудно понять, почему критик искажает факты и пытается устранить Друскина из биографии Хармса.

13. Друскин Я. Чинари. С. 381—403.

14. Гимназия им. Л.Д. Лентовской, в дальнейшем школа № 190. В этой школе литературу преподавал Л. Георг, университетский друг Б. Эйхенбаума, оказавшего значительное влияние на всех будущих чинарей. Друскин писал, что именно ему он обязан своим интересом к русской и мировой литературам, а также к вопросам, касающимся философии (см.: Чинари. С. 396). Мейлах сообщает, что Введенский исполнил роль Хлестакова в постановке «Ревизора» Георгом: Мейлах М. Предисловие // Введенский А. Полн. собр. соч. Т. 1. С. XII. После войны Георг вошел, вместе с другими чинарями, в группу персонажей, которые приходят в снах Друскина (см.: Друскин Я. Сны // Архив Друскиной). После того как он, среди прочих поэтов, вошел в состав группы (см. немного далее по этому поводу) и после того как философ завел разговор об этом профессоре, Хармс заявил: «Я тоже ученик Георга» (см.: Друскин Я. Чинари. С. 398). О Георге см.: Лихачев Д. Я его так ясно помню... // Аврора. 1981. № 9. С. 100—107.

15. В. Алексеев, сын С. Алексеева-Аскольдова, преподавал психологию я логику в этой же школе.

16. О Липавском см. примеч. 196 и 198 к наст. главе. Эти стихи первого периода были опубликованы в «Цехе поэтов» (1922. Вып. 3).

17. Друскин Я. Чинари. С. 395—396.

18. Лосский был действительно отстранен от университета в 1921 г., перед тем как был выселен в конце 1922 г. (см.: Из архива Николая Онуфриевича Лосского // Минувшее. Вып. 6. Париж: Atheneum. 1988. С. 313—320. Мейлах сообщает, что в конце их занятий Друскину и Липавскому было предложено остаться в университете при условии, что они осудят своего преподавателя, но они отказались это сделать (Мейлах М. Предисловие // Введенский А. Полн. собр. соч. Т. 1. С. XIV). Однако преподавание Лосского оставило глубокий след в философии Друскина и его друзей. Им, например, объясняется происхождение восприятия реальности как суммы монад, каждая из которых содержит весь мир и каждая может вступать во взаимодействие с другими монадами; идея, что познание начинается в тот момент, когда по отношению к предмету существует направленность, — что соответствует понятию «препятствие» у Хармса; разработка обобщающей системы, стремящейся к синтезу, откуда исключены причинные отношения, и т. д.

19. Друскин вспоминает: «В январе 1922 года произошел первый настоящий разговор с Введенским (об ощущениях) и тогда же с Липавским, хотя близость с ним началась еще в 1918 году. После этого разговора мы стали встречаться втроем почти каждый день. Обычно утром Введенский заходил за мною, и мы шли к Липавскому, иногда Введенский и Липавский приходили ко мне. Иногда мы собирались и ночью в комнате Введенского на Каменноостровском, там у него была одно время вторая комната» (цит. по: Введенский А. Полн. собр. соч. Т. 1. С. XXVIII). Этот разговор очень важен для Друскина, поскольку в другом месте мы находим следующие воспоминания: «Возвращаясь с похорон ученицы нашей школы, у нас возник разговор, тему которого определить трудно. Я назвал бы это разговором об ощущении и восприятии жизни: не своей или чьей-либо другой, а ощущением и восприятием жизни вообще В этих вопросах мы сразу же нашли общий язык» (Друскин Я. Чинари. С. 396).

20. В действительности речь идет о Е. Вигилянском (по этому поводу см. примеч. 180 к главе 1).

21. Друскин Я. Чинари. С. 397—398.

22. О Т. Мейер-Липавской см. примеч. 1 к наст. главе.

23. Л. Друскина сообщила нам, что, если Заболоцкий звонил в целях отдать визит, он всегда справлялся, присутствовал ли Введенский. Если ответ был положительным, он откладывал свое намерение. Причина разногласий нам неизвестна. Кажется, только с Липавским и Друскиным Заболоцкий сохранял хорошие отношения: «Летом 1930 г. Николай Алексеевич (Заболоцкий) порывает всякие отношения с Введенским. С Хармсом фактически с 1935 или с 1936 г. личные отношения и встречи почти прекращаются. Что касается Олейникова, то он относился к Заболоцкому немного иронически. У Липавских с 1930 или 1931 гг. Н<иколай> А<лексеевич> бывал часто, по крайней мере 3—4 раза в неделю. И у меня с Николаем Алексеевичем были дружеские отношения. Я встречался с ним у Липавских, изредка заходил к нему или он ко мне. И, во-вторых, — отношения с Заболоцким были деловые — здесь я имею в виду "Обэриу"» (Друскин Я. Чинари. С. 398—399).

24. Заболоцкий Н. Столбцы. Л.: Изд. писателей в Ленинграде, 1929. Даже в это время Заболоцкий считался наименее «левым» из обэриутов, в противоположность Введенскому, с кем он сказал в «Декларации»-ОБЭРИУ, что тот представляет «крайнюю левую сторону нашего объединения» («ОБЭРИУ» // Афиши Дома печати. 1928. № 2. С. 12).

25. Друскин Я. Чинари. С. 398. Философ приводит по памяти фразу Липавского. В 1933—1934 гг. Липавский записал разговоры, происходившие во время собраний чинарей, и мы здесь находим точную фразу о поэзии Заболоцкого: «Его поэзия — усилие слепого человека, открывшего» глаза. В этом его тема и величие. Когда же он делает вид, что глаза уже открыты, получается плохо» (Липавский Л. Разговоры // Архив Друскиной).

26. Об И. Бахтереве см. примеч. 3 к главе 4.

27. Разногласия с Заболоцким ощутимы уже во время периода образования ОБЭРИУ: Бахтерев И. Когда мы были молодыми. С. 64 и др.

28. О К. Вагинове см. примеч. 14 к главе 4.

29. В своем огромном труде о Введенском («Звезда бессмыслицы») Друскин писал: «Обэриу можно называть экзотерической организацией, чинари — эзотерическое объединение <...>» (Друскин Я. Звезда бессмыслицы // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 15). Разумеется, были и другие выступления обэриутов, но гораздо менее важные.

30. Друскин Я. Чинари. С. 394.

31. Там же. С. 399.

32. Отметим, что в одном из дневников Хармс называет Липавского теоретиком чинарей (сообщено Я. Друскиным: Чинари. С. 395). Что касается его самого, философ пишет: «В конце 20-х годов, когда я прочел Введенскому одну не сохранившуюся свою вещь, скорее литературного, чем философского характера, он причислил или "посвятил" и меня в Чинари» (там же). Эти факты делают очевидным первенство Хармса и Введенского в употреблении слова, поскольку оба могли приписывать его себе. Это показывает, что философ несколько раздувает роль наименования. Но, повторяем, не это самое важное. В чем нет никакого сомнения, так это в удивительной близости мысли пяти писателей, которую можно проследить при чтении их произведений.

33. Друскин Я. Чинари. С. 399. По словам философа, в этой комнате были только два табурета, кровать и кухонный стол. Он вспоминает, что Введенский ему признавался в предпочтении комнаты в гостинице — своей, поскольку гостиничный номер «лишен индивидуальности». В конце своей жизни он дойдет до такой нищеты, что будет писать без стола, с книгой вместо бювара (там же. С. 399—400).

34. Друскин так описывает комнату Хармса: «У него был и определенный вкус к быту, определенные точные взгляды, какой должна быть комната, как обставлена, какие вещи, где и как должны лежать. Его интересовало устройство дома, квартиры и комнаты» (Друскин Я. Чинари. С. 400). По поводу комнаты Хармса на Надеждинской улице, д. 11 (ныне ул. Маяковского) следует поправить одну из многочисленных легенд, которые и по сей день преследуют его из-за писателей, давших волю своему воображению в воспоминаниях. В. Лившиц, например, рассказывает, что комната Хармса была «более чем аскетично обставлена», но в ней привлекала к себе внимание металлическая громадина:

«— Что это?! — изумленно спрашивал посетитель.

— Машина.

— Какая машина?

— Никакая. Вообще машина.

— А-а-а... откуда она у вас?

— Собрал сам! — не без гордости отвечал Хармс.

— Что же она делает?

— Ничего не делает.

— Как, ничего?

— Так, ничего.

— Зачем же она?

— Захотелось иметь дома какую-нибудь машину» (Лифшиц В. Может быть пригодится... // Вопросы литературы. 1969. № 1. С. 241—244). На это Друскин возражает: «Т. Липавская и я бывали у Даниила Ивановича с 1925 г. до середины августа 1941. Никакой машины мы у него не видели. Что же касается его комнаты, то вряд ли можно назвать ее пустой или полупустой, если на площади порядка 20-и кв. м. стояли: кровать, большой диван, большой круглый стол, за которым сидели по десяти человек, фисгармония, письменный стол и другие вещи» (Друскин Я. Чинари. С. 400). В пользу В. Лифшица скажем, что он стал на сторону тех, кто защищал Хармса после первого переиздания его произведений для детей (см.: Игра. М.: Детский мир, 1962) от сколь грубых, столь и глупых нападок Б. Юдина (см.: «Трюх-трюх» // Крокодил. 1963. № 4. 10 февраля. С. 7) — см.: Лифшиц В. Рецензент не прав // Литературная газета. 1963. 16 февраля. С. 3; см. также ответ С. Маршака, К. Чуковского и С. Михалкова на эту статью: Крокодил. 1963. № 7. 10 марта (письмо № 426: Маршак С. Собр. соч. М., 1972. Т. 8. С. 530—532). Другое свидетельство о том, что Хармс отдавал предпочтение скорее обстановке вычурной, нежели аскетической, мы находим в следующем разговоре:

«Д<аниил> Х<армс> сообщил, что скоро будет жить в новой комнате.

Н<иколай> М<акарович Олейников>: А как вы устроите ее, по-левому или по-пошлому?

Л<еонид> Л<ипавский>: Скажите, Д. Х., тяжело ли вам оставаться в вашей левой комнате, когда все уйдут и вы остаетесь один?

Д. Х.: Я понял какую комнату я люблю: загроможденную вещами, с закутками» (Липавский Л. Разговоры // Архив Друскиной). Интерес поэта к собственной обстановке подтверждается небольшой фразой из его дневников: «С давних времен я люблю помечтать: рисовать себе квартиры и обставлять их. Я рисую другой раз особняк на 80 комнат, в другой раз мне нравятся квартиры в 2 комнаты» (Архив Друскина). Эти слова сопровождаются двумя зачеркнутыми планами квартиры. О комнате Хармса см. также: Семенов Б. Время моих друзей. Л.: Лениздат, 1982. С. 269—270.

35. Там же. С. 400.

36. Ввиду того что Друскин написал этот текст после того, как он разобрал архивы Хармса и Введенского, можно полагать, очевидно, что если не все, то, по крайней мере, значительная часть этих произведений была прочитана во время этих собраний.

37. Друскин Я. Чинари. С. 401.

38. См. примеч. 11 к наст. главе.

39. Уже с 1935 г. преследуемый за свою книгу «Танки и санки», расцененную как клевета на Красную Армию (см.: Фрадкин Г. Танки и санки // Правда. 1935. 6 апреля), Олейников был в 1937 г. арестован (его принадлежностью к партии объясняется то, что он был уничтожен ранее других). Официальная дата его смерти — 1942 год. Л. Жукова приводит следующий трагический эпизод: «Ираклий Андроников <...> приехал по делам из Москвы и рано вышел из дому. Смотрит, идет Олейников. Он крикнул: "Коля, куда так рано?" И тут только заметил, что Олейников не один, что по бокам его два типа с винтовками. <...> Николай Макарович оглянулся. Ухмыльнулся. И все!» (Жукова Л. Справка с печатью // Новое русское слово. 1981. 8 ноября; упом.: Лосев Л. Ухмылка Олейникова // Олейников. Н. Иронические стихи. С. 7).

40. В конце лета 1936 г. Введенский во время своей поездки в Харьков встречает ту, которая станет его второй женой, — Г. Викторову: «<...> он встречает Г.Б. Викторову, которая "убегает из дому" и становится его женой. Они тут же уезжают на Кавказ, потом возвращаются в Харьков. Там Введенский живет с тех пор, лишь наезжая в обе столицы, где его издательские дела после разгрома в 1937 году детской редакции Маршака оставляют желать много лучшего» (Мейлах М. Предисловие // Введенский А. Полн. собр. соч. Т. 1. С. XXV).

41. Липавский Л. Разговоры (см.: Высказывания Введенского в «Разговорах» Л. Липавского // Введенский А. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 251).

42. Липавский Л. Разговоры.

43. Из этих несколько забавных текстов выходит, что Хармс родился несколько раз: «Теперь я расскажу, как я родился, как я рос и как обнаружились во мне первые признаки гения. Я родился дважды» (Хармс Д. «Теперь я расскажу, как я родился...» (1935) // Неделя. 1988. № 29. С. 22 (публ. В. Глодера под придуманным им названием «Автобиография»); Полет в небеса. С. 453—454). Эти две публикации содержат неточности, которые мы исправили по рукописи (см.: ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 69). Далее в этом тексте можно прочесть, что его родители поженились в 1902 г., и если он появился на свет только в 1905-м, то лишь потому, что его отец хотел, чтобы он родился непременно в Новый год. Значит, зачатие для этого должно было произойти 1 апреля. Однако, имея неосторожность поздравить свою жену с первым апрелем 1 апреля 1903 г., был с холодностью отвергнут 1 апреля 1904 г., и ему удалось добиться своей цели лишь на следующий год. К несчастью, его планы были окончательно разрушены спустя пять месяцев, так как маленький Даниил родился преждевременно. По настоянию отца акушерка попыталась вернуть недоноска в его внутриутробное жилище (водяная, цисфинитная жизнь!). Но безуспешно: «Присутствовавший при этом один наш знакомый студент Военно-медицинской Академии заявил, что запихать меня обратно не удастся. Однако, несмотря на слова студента, меня все же запихали, но, правда, как потом выяснилось, запихать-то запихали, да второпях не туда». Благодаря вмешательству опытного врача, прописавшего матери очистительное, произошло второе рождение ребенка. К великой досаде отца: «Тут опять папа разбушевался, — дескать, это, мол, еще нельзя назвать рождением, что это, мол, еще не человек, а скорее наполовину зародыш, и что его следует либо опять обратно запихать, либо посадить в инкубатор.

И вот посадили меня в инкубатор». Такими словами писатель заканчивает свою псевдобиографию, но нам представляется случай увидеть, как он родился в третий раз — в другом тексте, написанном примерно в это же время (1935):

«Инкубаторный период

В инкубаторе я просидел четыре месяца. Помню только, что инкубатор был стеклянный, прозрачный и с градусником. Я сидел внутри инкубатора на вате. Больше ничего не помню.

Через четыре месяца меня вынули из инкубатора. Это сделали как раз 1-го января 1906 года. Таким образом, я как бы родился в третий раз. Днем моего рождения стали считать именно 1 января» (Хармс Д. Полет в небеса. С. 455). Отметим, что этот текст находится вместе с текстами, написанными на одинаковых листах, пронумерованными от 3 до 14 и охватывающими период от 1933 до 1935 г. (ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 227). Это немаловажный факт, поскольку перед нами один из многочисленных «сборников», подготовленных автором (все тексты тщательно переписаны). Композиция этого сборника интересна, так как здесь мы можем найти смесь прозаических текстов, «случаев», стихотворений и сценок. Вот перечень: «Пушкин и Гоголь», «Неудачный спектакль», «Математик и Андрей Семенович», «Новая анатомия», «Страшная смерть», «По вторникам под мостовой...», «Виктору Владимировичу Хлебникову», «Послание Казимиру», «Оптический обман», «Окно», «Подруга», «Утро», «Небо», «Первое послание Марине», «Второе послание Марине», «О драме», «Инкубаторный период», «Одна особа...», «Липавского начала мучить...» (четыре последних на одном и том же листе). Итак очевидно, что каждый из этих текстов, опубликованный врозь, должен быть прочитан с учетом других.

44. Липавский Л. Разговоры.

45. См. примеч. 54 к наст. главе.

46. Вот слова Хармса, который указывает, хотя и с некоторой иронией, вневременный характер произведений философа: «Из нас всех Я<ков> С<еменович Друскин> единственный, который при всех условиях жил бы так же, как живет сейчас. Его произведения будут любопытны, хотя бы их нашли через тысячу лет; но не более, чем любопытны» (Липавский Л. Разговоры).

47. Это выражение восходит к двум стихам из поэмы «Кругом возможно Бог» (1931):

Горит бессмыслицы звезда,
она одна без дна

(Введенский А. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 100—101). Друскин назовет свое большое исследование поэтики Введенского «Звезда бессмыслицы» (ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 15).

48. Речь идет на самом деле о «Молитве перед сном», приведенной в заключении к главе 1.

49. Точная фраза такова: «<...> Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, чего до меня никто не делал. Этим я провел как бы поэтическую критику разума, более основательную, чем та (Канта), отвлеченная» (Липавский Л. Разговоры; цит. по: Введенский А. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 251). Хармс тоже вполне мог бы произнести эту программную фразу. По поводу Канта отметим, что в примечании к одной из многочисленных автокопий одного из самых известных текстов Хармса — «Голубая тетрадь № 10» (иногда без названия: «Жил один рыжий человек...») мы читаем: «Против Канта». Этот текст в легендарной «Голубой тетради», давшей название рассказу, где находятся вперемежку дневниковые записи, стихи, рассказы, переписанные и организованные в определенном порядке, и они должны быть опубликованы в этом порядке, намеченном поэтом, а не разбросаны по отдельным изданиям (см.: <Записная книжка...> (1936—1937) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 75). При этом Хармс не читал Канта (см. по этому поводу примеч. 169 к наст. главе). О «Голубой тетради» см. примеч. 327 к наст. главе.

50. Липавский Л. «Определенное: качество, характер, изменения...» // OP РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 63 и «Строение качеств // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 67. О «жидких существах» см., кроме прочего, работу Липавского «Исследование ужаса», к которой мы вернемся далее.

51. Друскин Я. Чинари. С. 401—403. Речь идет о последних строчках этой публикации.

52. Друскин Я. Чинари. С. 401. Татьяна Николаевна Глебова (1900—1985), член коллектива, созданного П. Филоновым, — Мастера аналитического искусства (МАИ), официально признанного как раз в 1927 г., в год выставки (первой в жанре) в Доме печати (см.: Ковтун Е. Филоновцы в Доме печати // Павел Филонов: (Каталог выставки из собрания Гос. Русского музея). Л.: Аврора, 1988. С. 66). Эта группа относится к тем большим открытиям, которые вновь происходят в Советском Союзе в последние годы. Недавно она обрела право на выставку в Ленинграде (см.: Ефимов П. Филоновцы на Литейном // Нева. 1988. № 10. С. 196—198) и занимает отдельное место в экспозиции Русского музея «Советское искусство 20—30-х годов (1988—1989)» (см.: Советское искусство 20—30-х годов: Каталог. Л.: Искусство, 1988). О Филонове см.: Bowlt J. Pavel Filonov // Russian Literature Triquaterly. Vol. 12. 1975. P. 371—392; специальный № Russian Literature. Vol. 11/3. 1982 (со статьями: Григар М. Павел Филонов и вопросы изучения русского авангарда; Мислер Н. Павел Николаевич Филонов — Слово и знак (по следам архивных материалов)); Ковтун Е. Павел Филонов: (Каталог выставки из собрания Гос. Русского музея). Л.: Аврора, 1988 (на франц. яз.: Paris: Centre Georges Pompidou, 1990); Полозов С. Открытие авангарда: Выставки В. Кандинского, К. Малевича и П. Филонова в Москве // Русская мысль. 1989. № 3801. 10 ноября. С. 15. Отметим еще, что в ту же группу МАИ входила и Алиса Порет, хорошая подруга Хармса, что еще раз доказывает, в какой степени эти течения наслаивались друг на друга (см.: Порет А. Воспоминания о Данииле Хармсе // Панорама искусств. М.: Советский художник, Вып. 3. 1980. С. 345—359).

53. Стерлигов Владимир (1904—1973). По поводу возможности сотрудничества см.: Друскин Я. Чинари. С. 401. Отметим, что Стерлигов иллюстрировал Хармса: «Профессор Трубочкин» // Чиж. 1933. № 8. См. также: Кузьминский К. Стерлигов и Обэриу // The Blue Lagoon. 4A. Neutonville (Mass.), 1983. P. 37—70. Сведения о художнике можно найти также: Авангард, остановленный на бегу. Л.: Аврора, 1989. С. 17—18. См. также примеч. 10, 165 и 166 к наст. главе.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
 
Яндекс.Метрика О проекте Об авторах Контакты Правовая информация Ресурсы
© 2017 Даниил Хармс.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.