Яков Друскин: вестники и соседние миры1

Яков Семенович Друскин — один из двух философов, о котором мы знаем больше всего, поскольку он является единственным чинарем, чья жизнь имела нормальную продолжительность. Это был человек разносторонних интересов: нам известно, что он прошел курс философии в Ленинградском университете (1923)2, фортепиано — в Консерватории (1929)3, что он автор трудов по музыковедению4, к чему следует прибавить диплом университета по математике (1939), преподавателем которой он был одно время5 и, last but not least*, огромное поэтическое вдохновение, окрасившее все его рассуждения, будь то самые суровые, и что стал автором нескольких стихотворений, примеры которых мы сможем привести в дальнейшем. Его творчество колоссально, и мы только чуть-чуть прикоснемся к нему на этих страницах. Оставляя в стороне его многочисленные произведения теологического характера6, мы направим наш интерес на трактаты, написанные в период его наиболее интенсивных отношений с другими чинарями и, в частности, с Хармсом, то есть начиная с конца двадцатых годов и до бойни, наступившей десятью годами позднее: большое философское размышление «Вблизи вестников»7 и семь маленьких очерков — «Это и то», «Классификация точек», «Движение», «Признаки вечности», «О желании», «О голом человеке», «Происхождение животных»8, а также совершим несколько экскурсов в его дневник.

На следующих страницах мы хотим показать основные элементы того, что следует называть философским диалогом, который совершался вокруг отдельных понятий. Дело происходило, вероятно, таким образом: слово вводилось, обсуждалось, затем принималось. С этого момента оно пропускалось через произведения чинарей, становясь местом соприкосновения философии, духовности, психологии и др. Так было в случае со словом «вестник».

Предложенный Липавским, этот термин получил наиболее существенное выражение в сочинениях Друскина, став впоследствии центром эпистолярного обмена между философом и Хармсом. «Вестники» были некоторого рода посланцами «соседних миров» («соседние миры» — другая идея Липавского), которые недоступны ни чувствам, ни разуму. Друскин вспоминает: «Соседняя жизнь, соседний мир — темы, интересовавшие Липавского: мы живем в мире твердых предметов, окруженные воздухом, который воспринимаем как пустоту. Как ощущает себя полужидкая медуза, живущая в воде? Можно ли представить себе мир, в котором есть различия только одного качества, например мир одних лишь температурных различий? Каковы ощущения и качества существ, живущих в других, отдаленных от нашего, соседних мирах, наконец, в мирах, может быть даже не существующих, а только воображаемых? Соседний мир может быть и во мне самом. Однажды Липавский даже предложил имя для существа из такого воображаемого мира: "вестник" — буквальный перевод слова ανυελοξ. Но с Ангелами вестники не имеют ничего общего. Это именно существа из воображаемого мира, с которыми у нас, возможно, есть нечто общее; может быть, они даже смертны, но в то же время сильно отличаются от нас. У них есть какие-то свойства, которых у нас нет.

Вскоре после разговора с Липавским о вестниках мне внезапно представился такой отдаленный от нас и в то же время чем-то близкий нам соседний мир вестников»9.

Этот вымышленный мир представляет собой некоторым образом место соприкосновения с божественным, место экстрасенсорного контакта, и что еще важнее — контакта, независимого от разума — осмелимся сказать, заумного. Здесь фактически, хотя и в совершенно другом регистре, ощутимо то же, что и в зауми. Впрочем, интересно отметить, что рассуждения Друскина о бессмыслице близки к тезисам, сформулированным нами в 1-й главе. В одной из записей философ отмечает, что «звезда бессмыслицы — арациональна, демоническое — иррационально»10. И он довольно ясно выражает мысль о том, что отсутствие смыслов (следует понимать: значений) порождает Смысл: «Если бы не было бессмыслицы, жизнь была бы лишенной смысла, бессмысленной, плоской. <...> кто хочет быть мудрым в мире сем, будь безумным. Это безумие, звезда бессмыслицы — тайна, чудо, и создает в жизни несколько планов, тогда жизнь имеет тайный, чудесный смысл (23 05 1967)»11.

Утверждение, что тайный смысл жизни может быть открыт неким безумием, умножающим планы, напоминает определения заумной поэзии, представленные нами ранее.

Осенней ночью 1933 года Друскин написал свой длинный философско-поэтический очерк на пятидесяти страницах — «Разговоры вестников», изучение которого необходимо для понимания некоторых сочинений Хармса. Одна из глав этого эссе, «Вестники и их разговоры»12, помогает нам лучше постичь природу этих «вестников»: «Жизнь вестников проходит в неподвижности. У них есть начало событий или начало одного события, но у них ничего не происходит.

Происходящее принадлежит времени.

Время — между двумя мгновениями — это пустота и отсутствие: затерявшийся конец первого мгновения и ожидание второго. Второе мгновение неизвестно.

Мгновение — начало события, но конца его я не знаю. Никто не знает конца события, но вестников это не пугает. У них нет конца события, потому что нет промежутков между мгновениями»13.

Итак, мы вновь оказываемся перед проблематикой, которую уже подробно разбирали, — проблематикой вечности, понимание которой, по-видимому, составляет основу основ поэтического вдохновения. Вестники представляют собой сущность, способную заключать в себе чувство вечности, поскольку они освобождены от рабства времени. Как и ряд чисел в рассуждениях Хармса, рассмотренный в предыдущей главе14, всякое событие начинается, но никогда не кончается; всякое событие вписывается в вечность настоящего. Несмотря на это, человек видит его как нечто имеющее конец, вследствие чего у него появляется сознание прошедшего и будущего. Он воспринимает мир и событие, которое в нем разворачивается, как последовательность15, то есть как порядок, вместе со всем тем произволом, который им предполагается, а следовательно, и с репрессией. Жить с сознанием прошедшего и будущего, значит делать из настоящего промежуток между двумя мгновениями. И в этом промежутке может неожиданно появиться одна из самых отрицательных для поэта категорий — скука16. Вестники чужды этой проблеме: «Однообразна ли их жизнь? Однообразие, пустота, скука проистекают от времени. Это бывает между двумя мгновениями. Между двумя мгновениями нечего делать»17.

Это отношение ко времени, безусловно основополагающее в размышлениях Хармса, как мы убедимся в дальнейшем, определяет также новое понимание пространства. Неподвижность вестников некоторым образом участвует в этом освобождении. Друскин и в самом деле считает, что возможность перемещаться в пространстве скорее препятствие, нежели преимущество: «Есть ли преимущество в возможности свободного передвижения? Нет, это признак недостатка. Я думаю, что конец мгновения утерян для тех, кто имеет возможность свободного передвижения. От свободного передвижения периоды и повторения, также однообразие и скука. Неподвижность при случайном расположении — вот что не имеет повторения»18.

Философ сравнивает вестников с деревьями, которые к тому же сделаются объектом главы «Разговоры вестников»19. Кажется, что они также живут вечно, они почти неподвижны и растут таким образом, который не соответствует никакому особенному порядку: «Дерево прикреплено к своему месту. В определенном месте корни выходят наружу в виде гладкого ствола. Но расположение деревьев в саду или в лесу не имеет порядка. Также определенное место, где корни выходят наружу, случайно.

Деревья имеют преимущество перед людьми. Конец событий в жизни деревьев не утерян. Мгновения у них не соединены. Они не знают скуки и однообразия.

Вестники живут как деревья. У них нет законов и нет порядка. Они поняли случайность. Еще преимущество деревьев и вестников в том, что у них ничего не повторяется и нет периодов»20.

Нам кажется особенно важной в этом последнем отрывке мысль об отсутствии закона, управляющего порядком (что надо понимать как отсутствие условий), и еще понятие случайности, которое из этого следует. Эта проблематика содержится в маленьком трактате «Классификация точек»21. «Точка» похожа на настоящее: как последнее не занимает никакого места во времени, так и точка не занимает никакого места в пространстве. Таким же образом, точка определяется «близостью», а не «соединением», которое для пространства является тем же, что «последовательность» для времени: «Т. к. точка не занимает пространства или, лучше сказать, не имеет очертаний, также к ней не принадлежит соединение, то ее значение будет ее формой и определением. Значение точки определяется ее близостью ко мне, таким образом, ей не соответствует число, определяемое порядком»22. Далее, в русле все тех же идей, мы читаем: «<...> рядом нельзя понимать как последовательность. Предельные точки не лежат в ряду, здесь нет направления, это место поворотов. Но от одной точки я перешел к другой. Возможно ли это? Не предполагает ли всякий переход некоторого направления? Между одной точкой и другой — отсутствие, они не соединены. Может быть, они лежат на одном месте. Переход от одной точки к другой есть начало, например, сотворение мира. Число начал не определяется известными нам числами и также число точек. Между двумя точками нет ни одной, но на месте каждой — неопределенное число их, также рядом лежащая»23.

Итак, отношение близости приводит к упразднению условных отношений. Это также возвращает нас к размышлениям Хармса о числах, понимаемых как сущности, независимые друг от друга, освобожденные от произвольного числового порядка24, и, в более широком смысле, к его «измерению вещей»25 по критериям, освобожденным от условий, наложенных разумом и его нормативностью. Именно в этой перспективе следует воспринимать следующий небольшой текст, написанный в то же время, что и произведение Друскина (1933). Поэт настаивает в нем на двух характеристиках, свойственных как числам, так и деревьям: отсутствие порядка как их природное свойство и невозможность тождества между разными единицами (как два не может быть равно трем, так и два дерева не могут быть подобны): «Числа не связаны порядком. Каждое число не предполагает себя в окружении других чисел. Мы разделяем арифметическое и природное взаимодействие чисел. Арифметическая сумма чисел дает новое число, природное соединение чисел не дает нового числа. В природе нет равенства. Есть тождество, соответствие, изображение, различие и противопоставление. Природа не приравнивает одно к другому. Два дерева не могут быть равны друг другу. Они могут быть равны по своей длине, <по сво>ей толщине, вообще по своим свойствам. Но дв<а де>рева в своей природной целости равны друг другу быть не могут. Многие думают, что числа — это количественные понятия, вынутые из природы. Мы же думаем, что числа — это реальная порода. Мы думаем, что числа — вроде деревьев или вроде травы. Но если деревья подвержены действию времени, то числа во все времена неизменны. Время и пространство не влияют на числа. Это постоянство чисел позволяет быть им законами других вещей.

Говоря два, Мы не хотим сказать этим, что это один и еще один. Когда Мы выше сказали "два дерева", то Мы использовали одно из свойств "два" и закрыли глаза на все другие свойства. "Два дерева" значило, что разговор идет об одном дереве и еще об одном дереве. В этом случае "два" выражало только количество и стояло в числовом ряду, или, как Мы думаем, в числовом колесе, между единицей и тремя.

Числовое колесо имеет ход своего образования. Оно образуется из прямолинейной фигуры, именуемой крест»26.

Итак, опять качество27, а не количество. Следовательно, деревья и числа, как все части мира, подобны этим точкам. Последние, так же как и «начало событий», о которых говорит Друскин, подчиняются законам «цисфинитной логики», которая позволяет приблизиться к реальности исходя от нуля. Все это заставляет нас сделать вывод, что время — всего лишь относительная и произвольная величина. Липавский, к которому мы вернемся во второй части этой главы, выражает ту же мысль в следующих строчках:

«Самостоятельного времени нет; источник времени — в событиях, т. е. в преобразовании. <...> Отраженное время — воображаемое; реально только собственное время. Прямая (отраженное время) тождественна точке (безвременности)»28.

Отсюда появляется тенденция отменить время в любом его виде, поскольку оно также представляет собой порядок, который не существует вне некоторого отношения, связанного с событием. Разрушение временной категории в таком контексте становится последней фазой освобождения, которая весьма логично приведет в прозе Хармса к разрыву причинно-следственных отношений.

Место деревьев, следовательно, зависит от случайности являющейся особенно важным понятием. «Случайность», как об этом следует напомнить, стояла в основе поэтики футуристов, начиная с их первых манифестов29. Ее можно обнаружить и в принципах, изложенных в программе ОБЭРИУ, например в выражении «столкновение словесных смыслов»30. Мы видим, что эта поэтика, основанная на случайности, на неожиданном и непредвиденном характере, на столкновении, на отсутствии порядка и законов, представляет опасность для идеологии, поставившей перед собой задачу как раз отменить все эти элементы, чтобы оградить продвижение к светлому будущему от всяких неожиданностей. В своем блестящем очерке об «Алисе в Стране чудес» Ж. Делез прекрасно выразил эту тесную связь порядка со здравым смыслом, о котором он говорит, что его функцией является «главным образом предвидеть»31: «<...> здравый смысл это по сути направление: он есть единственный смысл, он выражает требование порядка, руководствуясь которым надо выбирать направление и придерживаться его»32.

Но нам хотелось бы настоять на том факте, что идеология является лишь крайней формой этого процесса всеобщей нормализации, которая предполагает в каждой работе разум, сосредоточивающийся на наблюдаемой реальности. Вестники, напротив, «<...> знают расположение деревьев в лесу»33, «<...> они знают то, что находится за вещами»34, — в этом выражении мы находим предлог «за», являющийся префиксом слова «заумь».

Друскин сообщает, что из тех, кому он прочитал свое сочинение, именно Хармс заинтересовался им более всех остальных и что вскоре, в сентябре 1933 г., он сказал: «Вестник — это я»35. Из этого маленького замечания можно заключить, что если вестник есть творение «соседнего мира», то это вовсе не мешает поэту самому сделаться вестником. Это доказывает, что речь идет о явлении внутреннего мира. Друскин написал к тому же в своем дневнике в 1967 году: «Вестники мне близки и сейчас, т. е. мне близок тот я, который их писал (22 12 1967 г.)»36. Вот почему можно понимать вестников как метафору творческого вдохновения. Эта интерпретация заключена в письме Друскина, адресованном Хармсу в 1937 году — одном из самых страшных как для страны, так и для писателей, о которых мы говорим. Философ чувствует, что вестники покинули его, а вместе с ними и вдохновение:

«Дорогой Даниил Иванович,
вестники меня покинули. Я не могу даже рассказать Вам, как это случилось. Я сидел ночью у открытого окна, и вестники еще были со мной, а затем их не стало. Вот уже три года, как их нет. Иногда я чувствую приближение вестников, но что-то мешает мне увидеть их, а может быть, они боятся меня. Мне кажется, надо сделать какое-то усилие, может быть небольшое, и вестники снова будут со мной, но с этим усилием связана ложь, надо немного солгать, и появятся вестники. Но это отвратительно: лгать перед собой и перед вестниками.
Раньше я думал: может, вдохновение обманывает меня. Ведь я философ, надо писать, когда спокоен и нет желаний. Теперь, когда нет желаний, нет вдохновения и вестники покинули меня, я вижу, что писать и думать не о чем. Но, может быть, я не прав, может быть, сегодня день такой — я чувствую близость вестников, но не могу их видеть.

Я.С. Друскин»37.

Хармс немедленно отвечает на это письмо 22 августа 1937 года текстом «О том, как меня посетили вестники», который в какой-то степени представляет собой сумму элементов поэтики писателя. Вот полный текст:

«В часах что-то стукнуло, и ко мне пришли вестники. Я не сразу понял, что ко мне пришли вестники. Сначала я подумал, что попортились часы. Но тут я увидел, что часы продолжают идти и, по всей вероятности, правильно показывают время. Тогда я решил, что в комнате сквозняк. И вдруг я удивился: что же это за явление, которому неправильный ход часов и сквозняк в комнате одинаково могут служить причиной? Раздумывая об этом, я сидел на стуле около дивана и смотрел на часы. Минутная стрелка стояла на девяти, а часовая около четырех, следовательно, было без четверти четыре. Под часами висел отрывной календарь, и листики календаря колыхались, как будто в комнате дул сильный ветер. Сердце мое стучало, и я боялся потерять сознание.

— Надо выпить воды, — сказал я. Рядом со мной, на столике стоял кувшин с водой. Я протянул руку и взял кувшин.

— Вода может помочь, — сказал я и стал смотреть на воду.

Тут я понял, что ко мне пришли вестники, но я не могу отличить их от воды. Я боялся пить эту воду, потому что по ошибке мог выпить вестника. Что это значит? Это ничего не значит. Выпить можно только жидкость. А вестники разве жидкость? Значит, я могу выпить воду, тут нечего бояться. Но я не мог найти воды. Я ходил по комнате и искал ее. Я попробовал сунуть в рот ремешок, но это была не вода. Я сунул в рот календарь — это тоже не вода. Я плюнул на воду и стал искать вестников. Но как их найти? На что они похожи? Я помнил, что не мог отличить их от воды, значит, они похожи на воду. Но на что похожа вода? Я стоял и думал.

Не знаю сколько времени стоял я и думал, но вдруг я вздрогнул.

— Вот вода! — сказал я себе. Но это была не вода, это просто зачесалось у меня ухо.

Я стал шарить под шкапом и под кроватью, думая хотя бы там найти воду или вестника. Но под шкапом я нашел среди пыли только мячик, прогрызенный собакой, а под кроватью какие-то стеклянные осколки.

Под стулом я нашел недоеденную котлету. Я съел ее, и мне стало легче. Ветер уже почти не дул, а часы спокойно тикали, показывая правильное время: без четверти четыре.

— Ну, значит, вестники уже ушли, — сказал я себе и начал переодеваться, чтобы идти в гости.

Даниил Хармс 22 августа 1937 года»38.

Тема вестников вступает в связь с проблематикой времени, символизируемого здесь часами, в которых возникает шум. Писатель догадывается, что шум происходит из-за сквозняка, появляющегося перед приходом вестников. Этот сценарий немного напоминает, хотя и в весьма прозаической форме, сошествие Святого Духа на апостолов. Действительно, только они собрались, как «внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились»39. Итак, происходит необъяснимое явление, которое напоминает порыв ветра; и у Хармса «листики календаря колыхались, как будто в комнате дул сильный ветер». Но это нечто более существенное, чем ветер: если бы речь шла о простом порыве ветра, то этого было недостаточно для того, чтобы бояться «потерять сознание». В конце текста Хармса, когда все приходит в порядок, ветер постепенно стихает, и это связывается с «вестниками» («Ну, значит, вестники уже ушли»). Если придерживаться мысли, что они являются метафорой поэтического вдохновения, то сходство с этим отрывком из «Деяний Апостолов» еще более поразительное, поскольку впоследствии Дух в форме языков «как бы огненных» ложится «по одному на каждом из них», после чего «<...> исполнились все Духа Святого, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещавать»40. Это сопоставление, возможно, несколько натянутое, но все-таки примечательно, что в сочинении Хармса, как и в эпизоде Пятидесятницы, «соседний мир» (прекрасное определение Духа) вторгается под видом порыва ветра в закрытое пространство. В Библии, как следствие этого вторжения, появляется язык, понятный всем, поскольку он очищенный, первосущностный. В тексте Хармса, хотя и в чисто пародийной форме, мы также имеем дело с процессом вдохновения, призванного открыть чистый поэтический язык.

Вот почему мы можем вернуться к теме воды в связи с нашим анализом текучести, сделанным в 1-й главе. «Вода может помочь», — говорит себе повествователь, пытаясь определить природу вестников. Однако он убеждается в том, что они есть то же (или почти то же), что и сама вода, поскольку он опасается проглотить одного из них во время питья. Далее из текста становится очевидно, что вода, которую он ищет в своей комнате под шкафом, уже не та, что находится в кувшине. Герой ищет то, чего не знает («Но на что похожа вода?»), но что должно быть им обнаружено. Так и поэт ищет и ждет слова. Сначала ему кажется, что он находит воду в ремешке (гротеск), затем в календаре (символическое напоминание о времени) и наконец — в почесывании за ухом, являющимся тем органом, который мог бы позволить услышать это слово, разумеется при условии, что оно существует. Мяч, «прогрызенный собакой», «стеклянные осколки» и в довершение всего «недоеденная котлета»: столь тривиальные подробности приводят поэта к повседневности, где господствует мерзость, завладевшая его прозой 1930 годов. Текучесть потерпела поражение, побежденная бытом, и как следствие — творческая прострация. Вестники были здесь, но не остановились.

Как мы уже имели возможность убедиться, вода связана с временем и пространством. Ее очарование, воздействующее на Хню, так же как и на Сиддхартху41, — следствие того, что она может быть всюду одновременно. Следовательно, она знает одновременность всего или, по мнению Друскина, начало всех событий сразу, не зная об их конце: итак, она есть подобие вечности. В сочинении «О том, как меня посетили вестники» мы наблюдаем абсолютно схожую ситуацию. Вначале слышится шум в стенных часах — приход вестников связан с нарушением времени или, скорее, с чувством нарушения времени, так как часы показывают на самом деле точное время: без четверти четыре. А в конце текста, когда ветер утихает, герой отмечает, как спокойно тикают часы, которые показывают все то же точное время: без четверти четыре. Следовательно, все действия героя, описанные в этом тексте, происходят в необычных пространственно-временных условиях. Время сокращено до крайности и приведено к нулевой точке (так же как и у Малевича), и, таким образом, над ним одержана победа: субъект познал вечность, вечность цисфинитную, как бы ужасна и пародийна она ни была.

В небольшом трактате «Движение» Друскин ясно высказывает ту же идею, написав, что «вечность понятнее времени, потому что есть сейчас»42. Далее в этом сочинении, как и в произведении «Вестники и их разговоры», философ возвращается к сравнению с деревьями и решительным образом связывает понятие вечности с понятием неподвижности, а следовательно, и с «отсутствием порядка и последовательности», еще раз настаивая на случайности расположения предметов в пространстве: «Вечность — это то, что однажды или сейчас. Но другого того, что не сейчас, — нет. Следовательно, есть один предмет. Также и неподвижность. Лучше всего объяснить это на примере деревьев. Они неподвижны, потому что расположены случайно, и нет никакой возможности осмотреть их одно за другим по порядку. Следовательно, неподвижность и вечность, т. е. отсутствие порядка и последовательности, — один предмет, и нет других предметов»43.

Идея о том, что вечность существует в нулевом времени, находящемся между концом события и началом нового, встречается и в других текстах Друскина и, в частности, в двух маленьких трактатах, адресованных Липавскому: «Признаки вечности»44 и «О желании»45. В первом из них философ вспоминает день, когда, вследствие его желания остановиться и закурить, у него изменилось ощущение времени. Оно стало «промежутком». Только в этом промежутке, ограниченном следующей сигаретой (началом события), время остановилось, и это явилось для философа «признаком вечности»: «В три часа дня я получил папиросу. Зажигая ее, я ожидал какого-то изменения, но ничего не произошло. Мне не хотелось курить. До вечера я не курил. Время стояло неподвижно.

Недалеко от себя я нашел соседние миры. Когда я хотел курить и не курил, я наблюдал время. Я наблюдал время в соседнем мире. Некоторый промежуток, когда он ограничен и нарушены связи и соединения с предыдущим и следующим, есть соседний мир.

Если и время не проходит, то что же сказать о вечности? Она есть всегда, но я не знаю всех ее признаков. Я замечаю некоторые. Вдыхание дыма было признаком вечности»46.

Опять возникает мысль о том, что вечность заключена в настоящем («сейчас»). А значит, чтобы понять мир, надо представлять не преемственность в последовательности событий, но смену «сейчас», каждое из которых вечно. В тексте «О желании», страдая от неосуществленного желания провести вечер у Липавского, философ исследует механизм скуки, которую ему удается преодолеть, «думая отдельно» о каждом промежутке времени: «При желании может быть так: вещь была раньше, но сейчас ее нет, желание ее связано с ощущением непоправимости или окончательности. Но, может, ее совсем не было, желание такой вещи ты назвал тоской по абсолюту. Если же через некоторое время я получу эту вещь, ожидание ее все равно связано с неприятным ощущением и скукой. Я думал, что буду сегодня скучать. Это была скука от невозможности обладать какой-либо вещью. Я представлял себе длинный вечер, промежуток времени. Я был прав, считая, что обладание этой вещью завтра не может быть для меня утешением. Я не верил в существование завтра. Но затем я нашел, что вечер, которого еще нет, не ближе ко мне, чем следующий день. Я стал исследовать ощущение скуки. У меня была боязнь скуки от ожидания. Я исследовал определенный вид скуки. Скучал ли я, отложив свою поездку к тебе? Я заметил, что сейчас мне не скучно, я о чем-то думал. Затем я предполагал лечь спать часов до восьми вечера. О каждом деле, которое я предполагал исполнить в этот день, я думал отдельно, не связывая одного с другим. Отдельные промежутки не были соединены, и нигде не было места скуке. Мне казалось, что я буду скучать. Я боялся ожидания завтрашнего дня, боялся времени. Но в отдельном промежутке его не было. Я соединял рассуждением отдельные промежутки, тогда появлялось представление времени и вместе с этим скука. Соединял же я отдельные промежутки потому, что мне не удалось выполнить мое желание. Таким образом, неудовлетворенное желание вызывало соединение промежутков, а соединение промежутков — представление времени. Тогда, может быть, лучше подавлять желания»47.

Как мы можем констатировать, философ воспринимает вечность как касательную нуля, представленную промежутком, разделенным двумя событиями. Приводя пространственно-временно́е восприятие к некому «здесь и сейчас», он устраняет идею о будущем, заложенную уже в самой семантике слова «ожидание»: очевидно, что эта попытка отвечает желанию понять реальность во всем ее объеме. Маленькая фраза «Я не верил в существование завтра» с этой точки зрения очень значительна: в самом деле, речь идет о самом существовании мира, и это приводит нас к обсуждению проблемы, занимающей немалое место в творчестве Хармса.

Примечания

*. Последнее в ряду, но не по значению (англ.).

1. Яков Семенович Друскин (1902—1980). Единственная публикация при жизни: По риторични прийоми в музици И.С. Баха. Kieв: Музычна Украина, 1972 (предисл. М. Друскина; переизд.: София, 1987). Он автор перевода книги А. Швейцера «Иоганн Себастьян Бах» (М.: Музыка, 1964, 1965). Друскин сам был музыкантом: в 1929 г. он окончил Ленинградскую консерваторию по классу рояля (см.: Документы об образовании // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 2; Программы зачетных концертов перед экзаменационной комиссией Ленинградской Консерватории 16 февр. 1929 // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 3). Он также является автором большого неизданного труда о музыкальной жизни в Петербурге — Петрограде, охватывающего период с 1802 по 1921 г. (см.: Друскин Я. Концертная жизнь Петербурга — Петрограда. История симфонической культуры Петербурга — Петрограда // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 10). В год смерти философа его брат, известный музыковед Михаил Друскин написал, что он «прекрасно разбирался в технике додекафонии, и к нему обращались по этим вопросам студенты Консерватории» (Друскин Я. Автобиография // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 1). В 1984 г. в критических материалах ко второму тому Полн. собр. соч. Введенского М. Мейлах приводит большие отрывки из текстов философа, в том числе: Друскин Я. Стихотворения и проза Введенского: Краткая периодизация творчества // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 17; Примечания к произведениям Введенского (1970-е годы) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 21; Материализация метафоры в пьесе А. Введенского «Очевидец и крыса» (1970 годы) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 20; разговор с Т. Липавской, записанный Я. Друскиным: «Куприянов и Наташа» А. Введенского (1968) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 14, и в особенности: «Звезда бессмыслицы» (1973—1974) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 15. В 1985 г. вышли в свет два текста Друскина: «Чинари» (о котором уже говорилось) и «Стадии понимания» (исследование, посвященное Введенскому) // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 15. 1985. S. 381—413. Это неторопливое открытие наследия Я. Друскина увенчалось книгой: Вблизи вестников. Washington: Frager & Со, 1988 (публ. и предисл. Г. Орлова), которая содержит некоторые из самых значительных произведений философа (в основном послевоенного периода), таких, как: «Сон и Явь», «(Из размышлений)», «Псалмы», «Видение неви́дения». Готовится к печати группа из семи трактатов, которые мы анализируем в этой главе: «Это и то», «Классификация точек», «Движение», «Признаки вечности», «О желании», «О голом человеке», «Происхождение животных» (публ. и предисловие Ж.-Ф. Жаккара). Все эти библиографические сведения представляют собой лишь небольшую часть наследия, оставленного философом. Его архивы, с одной стороны, хранятся в Российской национальной библиотеке в Петербурге (ОР РНБ. Ф. 1232), а с другой — у Л. Друскиной, его сестры. Некоторые из них заслуживают того, чтобы их спешно опубликовали: Разговоры вестников (1933) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 5; Контрапункт или соблазны («Квадрат миров», «Числа», «Царство») // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 8 и архив Друскиной; Трактат формула бытия (1945) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 9; Рассуждение преимущественно в низком стиле (1952) // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 11; Логический трактат: О непосредственном умозаключении (1960-е годы) // Архив Л. Друскиной; а также огромное количество трактатов теологического характера (архив Л. Друскиной). Отметим еще и дневник, который вел писатель в течение около четверти века (с 1926 г. до смерти в 1980 г.) и который является неисчерпаемым источником сведений, необходимых для анализа не только его творчества, но и творчества других чинарей. Важность, которую этот дневник имел для Друскина, подтверждается тем фактом, что он собрал большую часть входящих в него записей в книге под названием «Перед принадлежностями чего-либо» (архив Л. Друскиной).

2. После гимназии, которую он заканчивает в 1919 г., он сначала учится один год на историческом факультете Педагогического института им. Герцена. «Через год перешел в Ленинградский университет на философское отделение факультета общественных наук, которое закончил в 1923 году» (Друскин Я. Автобиография).

3. Отчет экзаменационной комиссии: «Прекрасно одаренный в техническом и художественном отношении пианист и вдумчивый, культурный музыкант. Исполнение стильное, выдержанное и убедительное. Есть инициатива, вкус и чувство» («Программы зачетных концертов...»). Отметим, что Друскину часто доводилось играть на встречах чинарей: «На прощание Я.С. сыграл две вещи Баха» (Липавский Л. Разговоры).

4. О публикациях Друскина в этой области см. примеч. 54 к наст. главе. Вообще музыка должна была, вероятно, занимать большое место в дискуссиях, происходивших между Хармсом и философом, поскольку оба они к тому же отдавали предпочтение Баху и оба играли на фортепиано. Хармс сам написал статью о концерте Эмиля Гилельса и о том, как надо правильно исполнять Шопена (см. примеч. 161, 162, 163 к наст. главе).

5. В трактате «Признаки вечности» Друскин намекает на эти занятия математикой в школе и техникуме, которые, вероятно, не приносили ему удовлетворения: «Приезжая в неприятное для меня место, приступая к исполнению тяжелых обязанностей, прежде всего я вынимаю табак и курительную бумагу, свертываю папиросу и закуриваю. В это время я думаю: мне предстоит провести долгий неприятный день. Я буду ощущать время. Время почти остановится. Я буду украдкой смотреть на часы. Большая стрелка стоит почти неподвижно. За долгий промежуток Бремени она проходит всего одно деление. Мне предстоит делать усилие, напрягать свой ум. Я предпочел бы лежать в поле на траве и смотреть в небо. Я предпочел бы ходить в лесу и смотреть на деревья. Я предпочел бы сидеть на берегу моря. Но я буду давать уроки, делать усилия» (Друскин Я. Признаки вечности).

6. Религиозные искания занимают важное место во всех текстах Друскина, но именно после войны произведения философа окончательно приобретают религиозный характер. Самые значительные произведения, отмеченные религиозной мыслью, собраны в книгу «Вблизи вестников». В его дневнике упомянуты отдельные сочинения, которых мы не знаем, но их названия ясно указывают на содержание: «Тайна креста» (1964); «Рассуждение о душе» (1964); «Теоцентрическая антропология» (1964); «Религиозный радикализм и традиционализм» (1964?); «Индивидуализм и соборность» (1964?); «Грех» (1965); «Испытание и искушение» (1965); «О воскресении из мертвых» (1065); «(Библейские композиции)»; «Знание жизни. Ева» (1966); «Три искушения Христа в пустыне» (1966); «Рассуждение о Библейской онтологии...» (1967); «Тайна» (1967); «Творение мира из ничто»; «Testimonium Sanctus Spiriti» (1967); «Христос умер за всех или только за избранных?»; «Вера, исповедание веры, догмат»; «Кредо» (1967?); «Грех. Блудный бес» (1967?) и еще многие другие (архив Л. Друскиной).

7. См. примеч. 54 к наст. главе. Нас интересует глава «Вестники и: их разговоры», опубликованная Г. Орловым: Друскин Я. Вблизи вестников. С 230—232. Публикация фрагментов этого текста с некоторыми вариантами подготовлена нами к публикации и снабжена предисловием: Ж.-Ф. Жаккар. Чинари: Несколько слов о забытом философском направлении (в печати).

8. См. примеч. 54 к наст. главе. Эти семь трактатов, написанных между 1933 и 1938 гг., собраны в одной тетради и образуют единое целое (ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 6). Они связаны тематически с «Разговорами вестников», поскольку все эти записи вращаются вокруг понятий «это» и «то», находящихся в центре внимания в следующей части. См. четыре главы «Разговоров вестников»: «Совершенный трактат об этом и том», «Исследование об этом и том», «Второе исследование об этом и том», «Третье исследование об этом и том». Эти понятия занимают также место первостепенной важности в работе: Друскин Я. Трактат формула бытия // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 9.

9. Цитируется Г. Орловым в «Предисловии»: Друскин Я. Вблизи, вестников. С. 9.

10. Друскин. (Дневник).

11. Там же.

12. См. примеч. 60 к наст. главе.

13. Мы цитируем по варианту, который нам предложила Л. Друскина и который дается в нашей публикации. Однако в этом первом отрывке, на основе публикации Орлова, мы заменили в последней фразе первого параграфа слово «происхождение» на «происходящее», поскольку нам кажется, что оно более соответствует контексту.

14. «(Бесконечная прямая) нигде не пронзает нас, ибо для того, чтобы пронзить что-либо, должен обнаружиться ее конец, которого нет» (Хармс Д. «Бесконечное, вот ответ на все вопросы...» // Cahiers du monde russe et sovietique. Vol. 26/3—4. 1985. P. 307—308 (публ. Ж.-Ф. Жаккара). См. часть «Ноль и бесконечность» 2-й главы.

15. Проблема последовательности является основополагающей мыслью философского диалога чинарей, чему доказательством служит то, что ей отводится особое место в записях Липавского. В маленьком трактате, названием которого служит это слово, он указывает на существование четырех типов «последовательности»: 1) «преобразование», 2) «изменение», 3) «охватывание» и 4) «движение» (Липавский Л. Последовательность // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 65). См. его же: «Время», «Объяснение времени», «Определенное (качество, характер, изменения...)», «(О преобразовании)», «Созерцание движения» // ОР НРБ. Ф. 1232. Ед. хр. 59, 62, 63, 64, 66.

16. Друскин рассуждает о скуке в тексте «О желании», к которому мы вернемся немного дальше. У Хармса скука, обычно связанная с творческим бессилием, занимает огромное место как в его дневниках, так и в прозаических текстах. Находясь в Курске во время ссылки, он пишет: «Я люблю быть один. Но вот прошел месяц и мне мое одиночество надоело. Книги не развлекали меня, а садясь за стол, я часто просиживал подолгу, не написав ни строчки. Я опять брался за книгу, и бумага оставалась чистой. Да еще это болезненное состояние! Одним словом, я начал скучать» (Хармс Д. «Мы жили в двух комнатах...» // Русская мысль. 1988. № 3730. 24 июня (Литературное приложение. № 6. С. XI; публ. Ж.-Ф. Жаккара). Эта скука — благоприятная почва для страха. Хармс пишет в том же году: «Я ничего не делаю: собачий страх находит на меня» (там же; мы приводим этот текст полностью немного дальше в наст. главе). В прозе писателя именно эта скука часто толкает героев на совершение абсурдных и даже жестоких действий, как это случается с Петей Гвоздиковым в тексте, написанном 9 октября 1936 г.:

«Однажды Петя Гвоздиков ходил по квартире. Ему было очень скучно. Он поднял с пола какую-то бумажку, которую обронила прислуга. Бумага оказалась обрывком газеты. Это было неинтересно. Петя попробовал поймать кошку, но кошка забралась под шкап. Петя сходил в прихожую за зонтиком, чтобы зонтиком выгнать кошку из-под шкапа. Но когда Петя вернулся, то кошки уже под шкапом не было. Петя поискал кошку под диваном и за сундуком, но кошки нигде не было, зато за сундуком Петя нашел молоток. Петя взял молоток и стал подумывать, что бы им такое сделать. Петя постучал молотком по полу, но это было скучно. Тут Петя вспомнил, что в прихожей на стуле стоит коробочка с гвоздями. Петя пошел в прихожую, выбрал в коробочке несколько гвоздей, которые были подлиннее, и стал думать, куда бы их забить. Если была бы кошка, то, конечно, было бы интересно прибить кошку гвоздем за ухо к двери, а хвостиком к порогу. Но кошки не было. Петя увидел рояль. И вот от скуки Петя подошел и вбил три гвоздя в крышку рояля» (Хармс Д. «Однажды Петя Гвоздиков...» // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 273). Этому тексту предшествует запись:

«Задача.

1) Выдумать задание в 2 минуты:

Заполнить эту страницу в 10 м. на сюжет Мальчик Петя Гвоздиков забил гвоздями рояль (там же). Эта маленькая деталь показывает, с одной стороны, манеру, в которой работал писатель, и с другой — ту быстроту, с какой он мог сочинять такие абсолютно бесподобные миниатюры, как эта.

17. Друскин Я. Вестники и их разговоры.

18. Там же.

19. Друскин Я. О деревьях // Разговоры вестников. Деревья являются, как у философа, так и у Хармса, источником безмятежности и покоя. Друскин писал, что он предпочитает скорее наблюдать за деревьями, нежели преподавать; см. отрывок в примеч. 58 к наст. главе. У Хармса см. стихотворение «Я долго смотрел на зеленые деревья/Покой наполнял мою душу...», упомянутое в части 2-й главы, посвященной Матюшину.

20. Друскин Я. Вестники и их разговоры.

21. Друскин Я. Классификация точек.

22. Там же.

23. Там же.

24. См., в частности: Хармс Д. «Бесконечное, вот ответ на все вопросы...» (см. часть «Нуль и бесконечность» 2-й главы), написанное в то же время, что и глава «Вестники и их разговоры».

25. См. текст Хармса, анализируемый в предыдущей главе в части «Измерение вещей».

26. Хармс Д. «Числа не связаны порядком...» <1933> // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 374. Черновик, возможно, не окончен. Приводится полностью. О Хармсе и числах см. примеч. 198 ко 2-й главе. Тот же круг идей в следующем отрывке, взятом из другого текста: «Тут все начали говорить о числах. Хвилишевский уверял, что ему известно такое число, что если его написать по-китайски сверху вниз, то оно будет похоже на булочника» (Хармс Д. «Тут все начали говорить по-своему...» (5 октября <1933> // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 231). На этом же листе мы читаем следующий афоризм, написанный, очевидно, в другое время (почерк и чернила отличаются):

«Числа, такая важная часть природы! И рост и действие, все число.

А слово, эта сила.

Число и слово — наша мать» (там же).

27. Именно с этой точки зрения следует воспринимать понятие качества у Липавского, к которому мы вернемся немного дальше в этой же главе.

28. Липавский Л. <О преобразовании. Б. д.> // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 64, пункты 1, 3, 5. Из 23 пунктов этого философского очерка, изложенных на десяти страницах, семь пунктов, приведенных нами, определены как «кардинальный факт»; здесь можно прочитать: «<...> все, что пребывает, — безвременно, т. е. не имеет длительности.

Дление тождественно пребыванию обозначается прямой — точкой, безвременно» (там же. Пункты 4, 6).

29. Принцип погрешности (грамматической, семантической, фонетической и т. д.), который кубофутуристы излагают, например, во вступлении к «Садку судей» (1914), направлен на то, чтобы способствовать случайности и создавать неожиданность (см.: Литературные манифесты: От символизма к Октябрю. М., 1924; 2-е изд.: 1929; переизд.: München: Wilhelm Fink Verlag. 1969. P. 78—80). Это также один из основных законов поэтики Терентьева: «Неожиданное слово для всякого поэта — важнейший секрет искусства» (Терентьев И. Маршрут шаризны. Закон случайности в искусстве // Феникс. 1919. № 1. С. 5—6; переизд.: Крученых А. Сдвигология русского стиха. М., 1923; Терентьев И. Собр. соч. Болонья, 1988. С. 233—234).

30. «ОБЭРИУ» // Афиши Дома печати. 1928. № 2. С. 11; Хармс Д. Избранное. С. 290.

31. Deleuze G. La logique du sens. Paris: Minuit, 1969. P. 93.

32. Там же.

33. Друскин Я. Вестники и их разговоры.

34. Там же. Курсив наш.

35. Сообщается Друскиным в пояснительной записи к «Разговорам вестников», датированной 1978 г. (ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 5).

36. Друскин Я. (Дневник). В тексте «О голом человеке», о котором пойдет речь немного далее, Друскин пишет также: «Я чувствую себя вестником».

37. Друскин Я. <Письмо Д. Хармсу> // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 404. Год написания этого письма был, без сомнения, наихудшим для Хармса, которого также покинуло всякое поэтическое вдохновение (см. примеч. 264 к наст. главе).

38. Хармс Д. О том, как меня посетили вестники // Континент. 1980. № 24. С. 285—286 (публ. И. Левина). Воспроизведено с неточностями: Полет в небеса. В нашей статье «Чинари: Несколько слов о забытом философском направлении» мы приводим текст без исправлений, по рукописи, что дает представление о пунктуации и орфографии, свойственных писателю, тем более что о черновике нет и речи (см.: ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 284).

39. Деяния Апостолов. 2, 2.

40. Там же. 2, 3—4.

41. См. примеч. 277 к главе 1.

42. Вот как звучит целиком пассаж, заканчивающийся этой фразой: «Может быть, неправильно разделять время и движение, но надо искать виды времени и случаи. Если же разделять, то надо идти от того, что противоположно времени и движению. Если вещи разделять на то и не то, то к тому отойдет все прочное и твердое, а к не тому — несуществующее. Несомненно, что вечность, т. е. мгновение иль сейчас, отойдет к тому, а также неподвижность, а время и движение — к другому. Этим объясняется, что различие между вечностью и неподвижностью ясно, хотя это одна вещь, а между временем и движением трудно найти. Также вечность понятнее времени, потому что есть сейчас» (Друскин Я. Движение). Здесь мы имеем две антиномические пары: «вечность/неподвижность», с одной стороны, и «время/движение» — с другой, которые, как он говорит, надо наблюдать в мгновении, а не во времени. Таким образом достигается «движение как бы неподвижное» и следовательно «время как бы непроходящее».

43. Там же.

44. Друскин Я. Признаки вечности (1934). Этот текст, как и следующий, является прекрасным примером философского диалога, поскольку он прямо адресован одному из чинарей, в данном случае к Л.С., то есть Леониду Савельевичу Липавскому, который и сам рассматривал проблемы, поднятые Друскиным, во многих своих очерках (приведены в примеч. 68).

45. Друскин Я. О желании «1934—1938». См. примеч. 97 к наст. главе. В уже упомянутом письме Друскина Хармсу философ говорит о желании в связи с вдохновением (то есть с вестниками): «Раньше я думал: может, вдохновение обманывает меня. Ведь я философ, надо писать, когда спокоен и нет желаний. Теперь, когда нет желаний, нет вдохновения и вестники покинули меня, я вижу, что писать и думать не о чем» (Друскин Я. <Письмо Д. Хармсу> // ОР РНБ. Ф. 1232. Ед. хр. 404).

46. Друскин Я. Признаки вечности.

47. Друскин Я. О желании.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
 
Яндекс.Метрика О проекте Об авторах Контакты Правовая информация Ресурсы
© 2017 Даниил Хармс.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.